Наталья Васильева - Черная Книга Арды

… — Эдрахил. Выслушай меня. Мне нужно, чтобы ты рассказал о цели вашего пути.

— Ты ошибся, Жестокий: я не предатель.

— Подумай: я обещаю тебе свободу, если ты…

— Мне — поверить твоим обещаниям?! После того, как ты убил моих братьев ?

— Тебя я отпустил бы и так — в память о том, что…

Эдрахил горько рассмеялся, не дав ему договорить.

— Послушай, но ведь ты же поверил ему — почему же не хочешь поверить мне?

Эльф умолк, а потом, глядя в глаза Сотворенного, раздельно проговорил:

— Потому, что он — такой же, как мы. А ты — ты оборотень.

Их осталось двое. Берен знал, что следующий — он. И тогда он наконец нарушил молчание:

— Прости меня, король. Из-за меня все это случилось, и кровь твоих воинов на мне. Я был заносчивым мальчишкой. Как капризный ребенок, потребовал от тебя исполнения моего желания, исполнения клятвы, которую ты давал не мне. Не кори меня — я и так казню себя все время. Прости меня.

Голос короля после долгого молчания был глухим и каким-то чужим:

— Не терзай себя, друг. Это я виноват. Ведь ты же не знаешь, почему я согласился идти с тобой. Из-за моей самонадеянности мы попали в ловушку. Это я всех погубил…

А потом снова пришел орк — и что-то оборвалось внутри у Берена. Пока орк возился с его ошейником, Берен кожей ощущал угольно-раскаленный взгляд короля…

Он не понял, что произошло. Орк и Финрод катались по грязному полу, рыча как звери, и обрывок цепи волочился за королем. Орк истошно орал и бил короля ножом, бил уже в агонии — тот захлестнул его шею цепью своих кандалов; и вдруг, словно волк, чувствуя, что теряет силы, Финрод вцепился зубами в горло орка. Тот тонко взвизгнул и, дернувшись, затих.

Финрод подполз к Берену и упал головой ему на колени. Он дышал тяжело, давясь кровью.

— Ухожу… не хочу, но… я должен… обречен… Я бессмертен… ты… прости… Постарайся… жить…

Его слова были бессвязны, но Берен понял.

…Он был слаб. Смертный, ведомый Судьбой; так слаб, что мог только одно — почти шепотом петь ту Песнь, что пела в его видении окровавленная Ночь. Он пел, не понимая, откуда идут слова, держа на коленях голову умирающего короля. Так умер король Финрод, благороднейший из королей Нолдор. Умер в ледяном мраке темницы, на скользких холодных плитах, в цепях, словно раб. Не народ Нарготронда оплакал своего владыку, а Смертный, обреченный сгинуть во тьме безвестности, куда ввергла его Судьба. И Берен плакал и пел, уходя в Песнь, чтобы не вернуться…

…Гортхауэр вздрогнул от внезапного шума, рука потянулась к мечу… Перед ним был Седой Волк со страшной рваной раной на горле. Желтые, налитые кровью глаза встретились с глазами Сотворенного, и тот увидел предсмертные мысли волка. Красивая девушка на мосту… огромный волкодав в золотом ошейнике… Дочь Тингола. Гортхауэр осторожно погладил волка по голове: пусть уснет — так легче умирать.

Мысли быстро проносились в голове Гортхауэра, пока он стремительно шел к вратам. Пустые коридоры полнились эхом его шагов. Казалось, он здесь совсем один. Мысли были четкими и холодными.

Дочь Тингола. Если верны сведения, она пришла сюда за этим человеком, что сопровождал Финрода. Если она будет у меня, они мне все расскажут. Странно. Раньше я взглядом мог заставить любого говорить… Неужели я стал столь слабым? Или жестокость моя выжгла все? Довольно! Нет! Пусть все трое предстанут перед Учителем. Они — слишком ценная добыча. Если Учитель сам возвратит Тинголу дочь, а Нарготронду — короля, если они вернутся к своим народам с почетом, то Нолдор придется распроститься с надеждами на общий союз эльфов. Да. Пусть судит всех троих он. Довольно с них. Но пес сдохнет…

Солнечный свет, слишком резкий и яркий после полумрака башни, ослепил Гортхауэра, он прикрыл глаза ладонью и потому не сразу увидел Лютиэнь. А увидев, остановился. Его охватило странное смятение. И как мне с ней заговорить? Лучше бы кто другой… кто, здесь только орки и волки… Еще несколько шагов… Глаза в глаза. Неужели она все же вернулась? Зачем ?Может, чтобы судить меня ?Помнит ли, кто она есть ?.. Он медленно поднял руку, чтобы коснуться ее. Может, это призрак…

— Иэрне… — беззвучно, боясь спугнуть наваждение.

Страшный удар в грудь опрокинул его на спину; горячая слюна капала на лицо, клыки волкодава впились в тело. Он не сразу почувствовал боль — да и, пожалуй, боль не была столь жестокой, как явь. Наваждение растаяло, остались лишь растерянность, горечь разочарования и почти детское горе. И, может быть, увидев эти странные, совсем не жестокие глаза, Лютиэнь приказала Хуану оставить поверженного.

— Ты, прислужник Врага, слушай! Если не признаешь моей власти над этой крепостью, Хуан разорвет тебя, и обнаженной душе твоей будет суждено вечно корчиться под взглядом твоего хозяина, полным презрения!..

Пес глухо зарычал.

— Я… сдаюсь… — еле слышно ответил Гортхауэр.

Миг — и Лютиэнь уже бежала по мосту. С трудом приподнявшись на локте, Гортхауэр посмотрел ей вслед. Сейчас она невероятно походила на Иэрне…

Им овладело странное ощущение — все равно, потому что все кончено. Осталось исполнить только одно. Он подозвал крылатого коня — мыслью: говорить не мог. Это совсем лишило его сил. С трудом взобрался в седло, оторванной от плаща полосой кое-как замотал рану — надолго не хватит, надо спешить… Пока есть силы — предупредить. И увидеть Учителя — в последний раз… Они могут сделать со мной все. что угодно, но не смогут придумать большей муки, чем эта, мною же причиненная. Все равно. Все равно…

ПЕСНЬ: Корни аира

начало ноября 464-го — начало февраля 465-го

«Я — один, и лучше мне остаться одному. Не хочу, чтобы видели меня таким».

Ссутулившись, он стоит у окна. Что происходит?.. Как мучают — звуки, запахи, свет… все кажется слишком резким, любое прикосновение заставляет болезненно вздрагивать. Тяжело говорить, слышать людские голоса — слишком громкие, болью отдающиеся в висках, — что-то отвечать… Если бы он был человеком, подумал бы, что болен. Но он не человек.

Просто — осень: с тех самых пор, с той предосенней поры, когда в одночасье рухнул его мир в крови и пламени, это время стало для Бессмертного пыткой. Мучительный непокой — он не мог быть один, он не мог быть рядом с кем-то. Осенью он чаще всего уходил из замка: хорошо хоть то, что никто не спрашивал — куда. Уходил, чтобы после снова и снова возвращаться к тем, кто ждал его, к тем, кто верил ему; возвращаться, чтобы быть рядом, и никогда — вместе, никогда — одним из. Иной. Чужой. Как гранитная скала посреди речного потока.