Карина Демина - Ведьмаки и колдовки

 — Считайте меня неблаговоспитанной панночкой, — Евдокия огляделась, с тоской понимая, что помощи ждать неоткуда. Лютик что-то втолковывал проводнику, никак пытался объяснить, куда багаж доставить, Аленка же по своему обыкновению задерживалась.

 — Злитесь?

 — Злюсь.

 И на него злиться удобно.

 Появился весь такой… в белом костюмчике, в черных галошах, лоснящийся, самодовольный… так и тянет стукнуть, если не зонтиком, то хотя бы ридикюлем.

 Себастьян, этакое желание уловив, отодвинулся. Зонтик он благоразумно не вернул, но ныне держал на вытянутой руке.

 — Позволите проводить вас до вокзалу? — осведомился он найлюбезнейшим тоном.

 — Нет.

 — Панночка Евдокия, я понимаю, что вы ныне не в настроении, но все ж осмелюсь настаивать… нам бы с вами побеседовать.

 — Нам с вами беседовать не о чем.

 — А я так не считаю, — Себастьян Вевельский принял решение и, подхватив Евдокию под локоток — а руку стиснул так, что и не дернешься — потянул за собой. — Видите ли, мой дражайший братец, которого я люблю, несмотря на его паскудный характер, уж третий день как в печали пребывает…

 — Неужели? — голос предательски дрогнул.

 И Евдокия стиснула зубы. Нет ей дела до Лихо… в печали он пребывает? Сам захотел, сам пусть и пребывает… и вообще… она злится.

 — А то… ходит день деньской по комнате, да все кругами, кругами… ковер вон истоптал весь. Мне перед хозяйкой стыдно, она его только-только купила, — Себастьян шагал широко и по лужам, нисколько не заботясь о том, что Евдокии неудобно. — И главное, в монастырь совсем уж собрался… ладно бы в женский, этой я еще понять способен.

 — Вы… вы богохульник!

 — Я? — Себастьян остановился. — Помилуйте, Евдокия. Какое богохульство? Молодой здоровый мужик должен стремиться в компанию женщин, а не таких же молодых и здоровых мужиков. Вы слышали, что о тех монастырях говорят? Вот то-то же… это и есть истинное богохульство. А у меня так, фантазии…

 — Вот держали бы свои фантазии при себе.

 Евдокия попыталась обойти лужу по краешку, но Себастьян хмыкнул и, перехватив зонт хвостом, поднял Евдокию за плечи.

 — Что вы делаете?

 — Проявляю хорошее воспитание, — он пересек лужу, весело шлепая по ней ногами, поднимая тучи брызг и явно получая от оного действа преогромнейшее удовольствие. Поставив Евдокию на другом конце лужи, Себастьян сунул ей зонт. — Мне матушка говорила, что женщины — создания слабые, о них надобно заботиться…

 — А… а давайте, я сама о себе позабочусь? — предложила Евдокия, с тоской оглядываясь.

 Поезд из Гданьска затерялся в дожде и тумане, и ныне представлялся такой же фантазией, как и далекий «Метрополь», в котором Евдокию ждал нумер.

 — Увы, мое хорошее воспитание против, — Себастьян вновь схватил Евдокию за руку. — На чем мы остановились? Ах да, на богохульстве и моныстыре… вот вы теперь же понимаете, почему я не хочу, чтобы мой дорогой братец отправлялся в монастырь? Его там плохому научат!

 — Молитве и посту?

 — А что хорошего в молитве, которая не от души, а по расписанию? Про пост вообще молчу… но я намерен тебя спросить кое о чем…

 Он остановился аккурат посреди другой лужи, которую позволил Евдокии преодолеть самостоятельно, верно, хорошее воспитание имелос свои пределы.

 — Евдокия, тебе мой брат нужен?

 И Евдокия ответила:

 — Нужен.

 — Ты на него злишься, но…

 — Все равно нужен.

 — Папаша подал очередное ходатайство, чтоб Лихо прав на наследство лишить…

 — Плевать.

 — И верно, — Себастьян широко оскалился. — Плевать. От титула одни проблемы, а потому…

 Он сделал паузу, а затем произнес страшное:

 — Я решил вам помочь!

 …позже, в нумерах «Метрополя», где дорогих гостей ждала горячая вода и горячий же шоколад с фирменными штруделями, Евдокия спросит себя, почему не отказалась от этакого щедрого предложения. И сама себе ответит, что, во-первых, навряд ли ненаследный князь принял бы отказ, а во-вторых… кому, как ни Себастьяну знать своего брата?

 Вдруг да…

 …в конце концов, монастырь от Лихо никуда не денется. А от своего семейного счастья Евдокия не была намерена отказываться. Конечно, могло случиться так, что у оного счастья собственное мнение имелось, и Евдокия о нем спросит… когда-нибудь…

 …лет через десять-двадцать…

 С этой успокаивающей мыслью она принялась за штрудель.

 Князь Тадеуш Вевельский изволили маяться головной болью, и рождена она была не столько многочисленными заботами, на оную голову упавшими, сколько весельем, которому князь предавался накануне. И нельзя сказать, чтобы принял он так уж много…

 Стареет.

 И пусть утверждают девицы, коих в клаб приглашают по соответствующей надобности, будто бы сохранил князь Вевельский прежнюю стать, но веры им никакой.

 Продажные.

 А ведь были времена, когда ему за романы, за естественные надобности, коих князь вовсе не стыдился, платить приходилось не звонкою монетой, но подарками, и то исключительно галантность проявляя, ибо нет ничего более губительного для репутации кавалера, нежели обвинение в скупости.

 Ныне клабные девицы брали по прейскуранту.

 И хоть были все как одна молодые да свежие, за чем распорядитель особо следил, а еще за тем, чтоб оные девицы ежемесячно к медикусу хаживали во избежание дурных болезней, но все одно не то… ах, куда ушли годы…

 С этой мыслью князь изволили открыть очи, которые со вчерашнего отекли и слезились.

 Коньяк был нехорош… или сигары… врали, дескать, высочайшего качеству, но тогда отчего в горле скребет? И по темечку бухает, так бухает выразительно, что прям сил никаких нет. Князь дотянулся до колокольчика, и верный камердинер возник у постели со стаканом огуречного рассолу. Чудодейственная сия жидкость имела благородный полупрозрачный колер, и украшена была веточкой укропу, придававшей аромату рассола терпкие нотки.

 — Подай, — прохрипел князь, открывая рот.

 Определенно, табачок-с был негодный… а ведь дерут-то в клабе как за первостатейный…

 …и снова намекнули, что, дескать, за князем долг…

 …а за кем по нынешним-то нелегким временам долгов нет? Вот то-то же… благодарны должны быть, что в из клаб, который даже не в центре Познаньску расположился, князь захаживает, а они о долгах…

 Огуречный рассол князь пил крупными глотками, с каждым оживая.

 Впрочем, все одно он ощущал себя позорно слабым, немощным. И хоть бы каминные часы показывали полдень, Тадеуш Вевельский решил, что вставать не будет.