Алексей Семенов - Травень-остров

Тем же был для веннов Молот Крови. Людской кровью была окрашена его боевая сторона. Безмерно давно, во времена, память о коих уже не сохранилась, вели венны кровавые битвы с врагами, имена которых тоже стерлись за давностью, но Молот Крови не мог быть забыт. Как ни далеки были друг от друга печища веннских родов, как ни обособленно они жили, а смутные воспоминания о прошлых лишениях и тяжкие предчувствия грядущих бед нельзя было прогнать из материнских сердец. Потому и учились венны владеть не только сохой и рукомеслом, но и мечом.

И год горя пришел. Снерхус был теперь в кольчужной рубахе и перепоясан мечом. Он поведал о том, что перед мощным отрогом Самоцветных гор, который можно было счесть и не за отрог даже, а за хребет, поросшим густыми лесами, Гурцатовы рати остановились. Этот хребет и отделял местности, прилегающие к Нок-Брану, от вельхских земель, лежащих далее на полдень. Но остановились степняки ненадолго: их поход приостановили не горы и леса, а снега, еще лежавшие на хребте. Многочисленная конница не нашла бы прокорма, начни она переход через горы.

Но Гурцат раздумывал недолго. Если в горах снег еще лежал, то в низинных лесах в месяце березозоле было уже чисто, талые воды схлынули, и свежая сочная трава уже зеленела под щедрым обычно в это время солнышком. И конное войско повернуло на полдень и закат, прочь от морских берегов, откуда уже не от кого было ждать удара в спину. Хаганы повернули свои отряды в холмы и леса, где испокон жили вельхи, лесные вельхи и венны. И снова красные когти пожаров и черные крыла смерти стали видимыми чертами чудовища, телом которого были тьмы Гурцата.

Прощаясь с Зорко, ибо час прощания их был предрешен часом встречи, Фиал открыла ему секрет золотого солнечного знака Граине, что носил Зорко на груди. Кредне и Лухтах, хозяева Волшебного Дома, дали этой вещи, которую Зорко сам помогал делать им, способность придавать взгляду человека, смотрящего сквозь крохотное отверстие в ступице Солнечного Колеса, силу прозрения. И чем более сведущ был человек в знании, чем сильнее и крепче были его сердце и его воля, тем больше был дар его проницать мглу времени и безвестности. Осколок меча Брессаха Ог Ферта остался в сердце у Зорко, и пусть сам Брессах затерялся ныне на перепутьях времен и пространств, и неизвестно, в каком обличий бродил он где-то, исполняя свои зароки, сердце венна сделалось оттого прозорливым, мудрым и горестным.

В крохотном отверстии грезились ему незнаемые страны, похожие то на леса над Светынью, то на вельхские холмы, то башня Тор Туаттах открывалась ему, как если бы он смотрел из Волшебного Дома. И дом представлялся ему то веннской избой, то каменным и круглым, как у вельхов, то и вовсе озаренной изнутри пещерой. И дева с шитьем похожа была и на Плаву, и на королеву Фиал, и, наверное, на Фрейдис и Иттрун.

Но едва заговорил Снерхус, исчезла прочь, затаилась туманом в глубоком распадке память о Волшебном Доме, о бое на ручье Черной Ольхи, о прекрасной Фиал и смешном пивоваре Жесткая Шерсть. И только слова Снерхуса, проникая до сердца, облекались в видения, и Зорко смотрел, как черные всадники в войлочных треугольных шапках, отороченных мехом, сами одетые в шерсть и войлок, входили в безмолвные селения, наклонив копья с широким железным жалом, и как летели факелы на соломенные крыши, и как гремела сталь о сталь, когда сшибались в конном бою вельхский меч-тростниковый лист и степняцкая сабля. Слышал Зорко, как пела стрела могучего степного лука, видел, как, бросив поводья и чуть привставая на стременах, метал на полверсты каленую смерть жилистый и загорелый воин, и длинные смоляные волосы его выбивались из-под платка, закрывающего шею. Ибо Снерхус был лучшим сказителем на восходных берегах и умел превращать слова в те видения и чувства, в которые хотел их превратить.

Но сквозь ступицу солнечного знака он видел кровавые следы на мече Снерхуса, а когда сказитель посмотрел сквозь отверстие, он увидел там поле, где сражаются две огромные рати, и огромные черные птицы кружат в багровом небе. И Зорко знал, что сердце Снерхуса напитано ненавистью и что не зря ему доверили колдуны-вельхи и матери веннских родов нести Молот и Крест, потому что его слова могли зажечь до храбрости самую трусливую душу, увязшую в сырой золе, и напоить змеиным ядом ненависти самое щедрое сердце.

И Зорко увидел внутри своего знака, что он снова в седле, и новый враг, куда более простой, нежели Брессах Ог Ферт, мчится на него, и что за спиной этого врага колышется черная волна, куда как менее ужасная, чем боевой строй Феана На Фаин. И тем и была безысходно страшна и безлико ужасна эта рать, что навстречу людям шли люди, и мечи их, встречаясь, высекали не огненные искры, как то могло показаться. Нет, эти мечи чертили на ткани мира черные, незаживающие порезы, и оттуда выходили несметные воинства того, кто скрывался в глубине холста, что Зорко долго носил с собой и никак не мог сжечь, словно кто-то делал его руку немощной.

Холст этот сгорел легко и бездымно в том огне, что зажгла его любовь с Фиал, и черный пес, сидевший рядом с ними у костра, разведенного на зеленом лугу у ручья, едва повел носом, чуя, как повеяло паленой холстиной. И Фиал сказала тогда, что картина — лишь тень от тени, которая стоит над миром и будет стоять вечно и неизбывно. И лишь одинокие огни людских душ противостоят этому мраку, вбирая и отражая свет, идущий от богов, и только яркие переливы и сполохи двух огней, что отдали свои лучи друг другу, способны осветить не только себя, но и часть того, что находится вокруг них. И боги увидят то, что попадет в круг света, из своего бесконечного далека.

Черный пес и теперь был рядом с Зорко и бежал, то скрываясь где-то в подлеске, то вдруг появляясь сзади, рядом с серой лошадью, той самой, что носила Зорко на бой с Брессахом. Зорко возвращался по извилистой лесной дороге, взбиравшейся в гору, к перевалу, чтобы оттуда спуститься к Светыни. Снерхус ушел дальше на полночь, сам подобный издали, благодаря плащу своему, черной с серебристым оперением птице, кличущей о нерадостном. А оттуда, где проходил он, выступали на полдень конные и пешие отряды и одинокие воины, и скоро на полдневных склонах хребта утреннее солнце должно было вспыхнуть и заиграть на стали новых копий и мечей.

Вместе с Зорко уходил от подножий Нок-Брана Мойертах, который руками гнул железные подковы, и длинный вельхский лук из тиса и рукоять узкого тяжелого меча выглядывали из-за плеча мастера. Уходили вместе с ними и другие вельхи от Нок-Брана и Глесху, и самые лучшие девушки этого края, что и правда жили в Глесху, дарили им вышитые рубахи.