Пол Хофман - Левая Рука Бога

Искупители тоже падали, конечно, но они легко вскакивали, или товарищи могли без особого труда освободить их из-под свалки. Всего за три-четыре минуты на переднем краю выросла стена из попадавших Матерацци, которая защищала Искупителей от дальнейшего развития атаки противника. А с тыла на эту стену продолжали напирать задние ряды, которые не видели и не знали, что происходит на передовой. Каждый тамошний обвал они принимали за продвижение и с еще большим энтузиазмом устремлялись вперед. Среди лежавших штабелями Матерацци было не так уж много мертвых и даже раненых, но, упав, ни один рыцарь уже не мог подняться, так как оказывался в вязкой грязи, обремененный десятками фунтов надетой на него брони. Стоило второму упасть сверху — и он уже практически не мог пошевелиться. Третий — и он становился беспомощным, как дитя.

Представьте себе его ярость и отчаяние: годы тренировок, множество шрамов, полученных в учебных сражениях, — и все это для того лишь, чтобы тебя раздавили насмерть или чтобы, воя от бессилия, лежать в грязи легкой мишенью для какого-нибудь неотесанного мужлана, который расплющит тебе грудь деревянным молотом или воткнет меч в глазное отверстие твоего шлема или в щель между доспехами под мышкой. Какая мука, какой ужас, какая беспомощность!

А между тем продолжается чудовищное давление сзади товарищей по оружию, уверенных в победе и жаждущих отметиться в бою, прежде чем закончится битва. Посыльные штаба, которые толпились вокруг арьергарда, стараясь разузнать новости, не имея возможности видеть катастрофу, происходящую впереди, и не зная, что битва уже проиграна, отправляли победные реляции о том, что триумф уже почти в руках Матерацци, и просили подкрепления, чтобы нанести завершающий удар.

Одновременно от наблюдателей с холма Силбери, откуда провал на передовой был виден, как на ладони, до Белой Палатки доходили противоречащие этим реляциям донесения. Но даже здесь, на холме, только мальчики и ИдрисПукке в полной мере осознавали, какое бедствие вершится у них на глазах. У неуверенных, нерешительных наблюдателей не хватало духу посоветовать командованию Матерацци отступить. Это было немыслимо само по себе, к тому же они боялись ошибиться, поэтому писали тревожные донесения, но обставляли их тысячами «но» и «однако». Таким образом, Нарцисс с одной стороны получал с поля боя требования о подкреплении, чтобы поставить победную точку, а с другой — противоречащие им невразумительные доклады наблюдателей с холма Силбери, не решавшихся честно признать очевидное: то, что битва проиграна.

Нарцисс был растерян. Он и так помимо воли сделал ставку на численность своих войск, выставив большую часть величайшей в мире армии, которая более чем за двадцать последних лет не потерпела ни одного поражения, против врага слабого, больного, голодного, плохо вооруженного — чтобы покончить с ним одним ударом. То, что его несокрушимая армия может оказаться побежденной, не укладывалось в голове. Поэтому, несмотря на тревожные донесения с холма Силбери, фельд-генерал отдал приказ о введении в действие второго и третьего резервов.

Крик изумления и гнева вырвался одновременно у мальчиков и ИдрисаПукке, когда они, не веря глазам своим, увидели, как на поле битвы вступают соединения второго и третьего резервного порядка.

— Что происходит? — спросила у Кейла Арбелла Лебединая Шея. Ее возлюбленный лишь воздел вверх руки и застонал.

— Неужели сама не видишь? Сражение проиграно. Этих людей гонят на верную смерть, и кто будет защищать Мемфис, когда их тела сгниют на этом поле?

— Этого не может быть. Скажи, что это не так. Все не может быть настолько плохо.

— Смотри сама. — Он махнул рукой в сторону линии фронта.

Тысячи Искупителей уже обходили армию Матерацци с флангов и даже заходили в тыл, нанося сокрушительные удары кольями и молотами, сбивая с ног вражеских солдат, которые в падении увлекали за собой еще троих-четверых.

— Надо уходить, — тихо сказал Кейл. — Роланд, — позвал он ее грума, — веди лошадь. Немедленно! Боже мой! — выкрикнул он в смертельной тоске. — Я бы этому не поверил, если бы не видел собственными глазами.

Он сделал знак Смутному Генри и Кляйсту, и те направились к палаткам. Но в этот момент появился запыхавшийся хромой человек.

— Постойте! — крикнул он в страшном волнении. Это был Коолхаус. — Мадемуазель, ваш брат, Саймон… Он улизнул от меня, пока мы наблюдали за действиями кавалерии в тылу. Я думал, мы просто потеряли друг друга в толпе, но, когда я вернулся в его палатку, доспехов, которые ваш отец подарил ему на день рождения, там не было. А за час до того он разговаривал с этим дерьмом, Лордом Парсоном, и тот подначивал Саймона, чтобы он вместе с ним отправился в свою первую атаку. — Коолхаус на миг потрясенно замолчал, осознав весь ужас случившегося: — Я думаю, что он там, внизу.

— Как вы могли проявить такую беспечность?! — закричала на Коолхауса Арбелла, но тут же, обернувшись к Кейлу, попросила умоляющим голосом: — Пожалуйста, найди его. Приведи обратно.

Кейл был слишком огорошен, чтобы что-либо ответить, но о Кляйсте этого нельзя было сказать.

— Если ты хочешь, чтобы они оба погибли, то это самый лучший способ осуществить твое желание, какой только можно придумать. — Кляйст жестом предложил ей взглянуть на поле битвы. — Минуты через две там, внизу, тридцать тысяч человек будут втоптаны в картофельное поле. Искупители уже победили. В течение следующих двух часов мы будем видеть лишь, как людей убивают. И ты хочешь послать его туда? Это же все равно что искать иголку в стоге сена. К тому же горящем.

Но она, казалось, ничего не слышала, лишь заглядывала с мольбой в глаза Кейлу и в отчаянии повторяла:

— Пожалуйста, помоги ему.

— Кляйст прав, — подхватил Смутный Генри. — Что бы ни происходило сейчас с Саймоном, мы бессильны что-либо сделать.

Арбелла по-прежнему ничего не слышала, только смотрела в глаза Кейлу. Потом медленно, беспомощно опустила взгляд.

— Я понимаю, — сказала она.

И именно это, разумеется, пронзило его — как будто она воткнула кинжал прямо ему в сердце. Ее «я понимаю» прозвучало для него как звук утраченной веры, и это было невыносимо. Он почувствовал, что в ее глазах выглядит кем-то вроде божества, и не мог не оправдать ее ожиданий. Все это время Риба стояла молча, с широко открытыми глазами, надеясь, что остальным удастся остановить Кейла. Но она понимала: когда речь идет об Арбелле, здравый смысл изменяет ему. Какой бы ужас ни наводил на Арбеллу ее странный спаситель, какой бы безразличной, а то и грубой она с ним ни была, Риба уже несколько месяцев замечала: когда дело касается Арбеллы, Кейл становится безумен.