Юлиана Суренова - Книга 4_Дорогой сновидений

Главным было другое.

– Объясни! – глаза Кигаль сощурились, взгляд стал цепким, не упуская не то что ни одного слова, но вздоха, мановения ресниц.

– Я нашла во владениях Лаля девочку, сверстницу Мати, горожанку…- начала она, но, видя, что Шамаш поднялся, замолчала, рывком вскочила, не замечая ни слабости в ногах, ни ряби перед глазами. – Нельзя позволять ей проснуться! – и Сати, которая не успела еще в душе расстаться с тем миром, что окружал ее во сне, продолжая считать себя богиней сновидений, бросилась к девочке, веря, что в ее силах усыпить ее вновь. Но ведь в реальности она была целительницей. И спящая очнулась, открыла глаза.

– Мати, дорогая, родная моя! – вскрикнул Атен, бросившись к дочери.

Та в страхе сжалась, глядя затравленным зверком на совершенно чужого ей человека.

– Кто ты? Где я? – сорвалось с ее губ, глаза зажглись огнем жизни, но тотчас погасли. Девочка зевнула. – Я так устала… – это чувство оказалось даже сильнее страха.

Девочка даже не пробовала сесть. У нее не было сил ни на какое хотя бы самое слабое движение. Все, чего она хотела, это вновь заснуть.

– Вот и спи, милая, спи, – прошептал подошедший к ней Шамаш. Он провел рукой над ее головой, словно набрасывая невидимое одеяло. – Возвращайся в свой сон…

– Шамаш… – Атен смотрел на него с непониманием, сомнением, болью. И, все же – без хотя бы тени осуждения. И не только потому, что он, готовый принять любую волю бога солнца, заранее принял грядущее, которое избрал для него и его дочери Шамаш. Как бы ни была сильна его вера, отец просто не смог бы остаться безучастным к происходившему с его девочкой. Хозяин каравана скорее чувствовал, чем видел: что-то не так, что-то нарушилось, дорога пошла не в ту сторону. И нужно остановиться, пока маленькая ошибка не обернулась огромной бедой.

– Но… – Евсей во все глаза, не отрываясь, не моргая глядел на малышку, вновь погрузившуюся в глубокий сон. – Почему? Он повернулся к богу солнца, ожидая…

Да что там – требуя от Него объяснений.

– Летописец… – начал колдун, но караванщик прервал его, не дав ничего объяснить.

– Разве Ты не обещал нам помочь?!

– Так было нужно…

Нет, караванщик не ждал от него объяснений, стремясь лишь к одному – высказать все свои упреки.

– Зачем? Зачем Ты вновь усыпил ее?! Еще миг, и все бы закончилось, все беды остались бы позади…

– Евсей, это была не Мати… – тихие слова Атена заставили летописца замолчать, переведя взгляд ничего не понимавших глаз на брата.

– Но… Но кто же тогда?

– Не знаю, – пожал плечами караванщик. Весь его вид говорил: "Какая разница?

Главное – это не моя малышка. Уж свою-то дочь я узнаю всегда, что бы ни случилось. И нет ничего, что заставит меня обмануться…" -Это… Это другая девочка. Горожанка, – воспользовавшись образовавшейся в разговоре немой паузой, проговорила Сати, которая вздохнула с некоторым облегчением, увидев, что девочка заснула, однако продолжала чувствовать внутреннее напряжение, подобное трепету натянутой струны, которой касался холодными перстами ветер. – Я нашла ее в мире сна и… Она была рядом со мной в тот миг, когда мы стали просыпаться… Я хотела вернуться назад, но… – она виновато глянула на бога солнца, прося у него прощения.

– Ты ни в чем не виновата, – проговорил тот, задумчиво вглядываясь в лицо спящей девочки.

– Но я не сделала того, что должна была! – между сном и явью пролегла грань, столь же четкая, как городская черта. Она вновь была простой караванщицей, которую заставляли смущенно краснеть воспоминания о том, что она осмелилась возомнить себя самой госпожой Айей.

Грустная улыбка коснулась губ Шамаша:

– Ты сделала все, что было возможно, куда больше, чем смог бы кто-то другой: вернула в мир яви всех детей…

– Но Мати…! – в ее глазах, голосе была не просто боль, но нестерпимая мука.

– Всех детей, – продолжила начатую Шамашем фразу Гештинанна, – которые могли проснуться.

– А она… – губы Евсея высохли, став во мгновение ока шершавыми, словно старая, грубо выделанная кожа, и мертвенно-непослушными.

– Право же, мне очень жаль, – качнула головой богиня прошлого.

– Но этого не может быть! – воскликнула подошедшая к ним Кигаль, в то время, как сопровождавшая ее Нинти склонилась над последней из спящих. – Шамаш, зачем ты вновь усыпил ее?

– А что я еще мог сделать? – глядя в сторону, прошептал колдун, и, все же, несмотря ни на что, в нем не было безнадежной отрешенности, наоборот, глаза были сощурены, губы сжаты, мускулы напряжены, как у готового к броску зверя. Да, он сделал все, что мог, но это вовсе не означало, что он на этом остановится, и не будет предпринимать ничего, чтобы изменить пусть даже неизбежное…

– Позволить ей проснуться! – упрямо продолжала настаивать богиня смерти.

– Ты что, не понимаешь! – не выдержав, воскликнула Гештинанна. – Это не та девочка, которая была прежде! Проснулось бы совсем другое создание…

– Да какая разница! Главное, чтобы она проснулась! А потом мы нашли бы способ все исправить! – Кигаль была готова говорить, убеждать до тех пор, пока другие боги ее, наконец, не поймут, не признают ее правоту. Но голос Шамаша, прозвучавший поразительно холодно и властно, заставил ее остановиться.

– Нет.

– Нет?

– Нам ничего не удалось бы исправить, – хмуро продолжал колдун, – потому что малышка умерла б быстрее, чем мы успели сделать что-то еще.

– Что? – все, кто слышал последние из произнесенных им слов, повернулись к богу солнца, одни с непониманием и несогласием, другие – страхом, ужасным в своей беспомощности. И лишь одно лицо было отрешенно спокойно, голова чуть склонилась в кивке, губы прошептали:

– Все так…

– Так?! – Кигаль была готова взвиться на дыбы взбесившейся кобылой и лишь близость смертных вынуждала ее сдерживать свои эмоции, способные, вырвавшись наружу, не только сжечь все вокруг, но и подпортить ее репутацию холодной всевластной и всеведавшей богини, безучастной к голову сиюминутной жалости в знании грядущего. – Шамаш…-она взглянула на бога солнца, но тот внутренне, в душе, казалось, был так неимоверно далеко от этого клочка мироздания, что докричаться до него сейчас было бы не под силу даже свышним. И тогда… – Гештинанна! – она резко повернулась к богине прошлого. Это был не голос просившей рассказать подруги, но требование властной хозяйки дать, наконец, объяснения.

"Я жду!" – переходя на мысленную речь, давая понять, что дальнейший разговор не предназначается для ушей смертных и остальным богам следует сделать то же, потребовала Кигаль.

"Неужели ты не видишь, не чувствуешь?" – Гештинанна смотрела на нее с грустью и сочувствием, когда той было потрачено столько усилий, чтобы помочь спутникам брата, и все напрасно.