Владимир Ленский - Пророчество Двух Лун

Наконец на дороге показалась женская фигура. Ее появление было встречено общим воплем: это возвращалась победительница. Вейенто забрал у Ибор ленты, с помощью которых супруги удерживали покрывало над головами.

– Ступайте, дорогая, заберите у конюхов лошадь. Вручите награду той даме. Будьте величественны, – добавил он ей на ухо. – Вы молоды, красивы, вы любимы самым могущественным человеком в стране…

Она кисленько улыбнулась, кивнула и исчезла в шатре, где находилась награда.

Уида шла очень медленно, позволяя окружающим рассматривать ее.

Белое платье горело на солнце ослепительно, так что резало глаза. Солнечные лучи пронзали тонкую ткань насквозь, и темный силуэт женщины отчетливо вырисовывался под одеждой. И, странное дело: когда на ней была только короткая туника и ее тело было выставлено на всеобщее обозрение, оно ни у кого не вызывало желания; но сейчас, таинственно скрытое одеждами, оно возбуждало, заставляло вздрагивать от внезапного взрыва чувств.

Она по-прежнему оставалась босиком, но теперь это выглядело изысканной прихотью. Жесткие волосы, небрежно перехваченные на лбу широкой золотой лентой, копной падали на ее плечи, скрадывая их угловатость.

Вейенто с досадой отметил, что Ибор, несмотря на свою молодость и счастливую долю, заметно проигрывает Уиде. Дочь Ларренса казалась рядом с победительницей на скачках неловкой деревенщиной. Это стало очевидно в тот миг, когда их руки соприкоснулись: Ибор передала Уиде повод.

Рядом с прекрасной лошадью Уида смотрелась гармонично: всадница и кобыла идеально подходили друг другу. Ибор же – если мысленно усадить ее в седло – выглядела бы самое малое смешно и нелепо.

– Эльфийка! – прошептал Вейенто, потрясенный.

Его осенило внезапно. Это единственное слово, пришедшее ему на ум в одно краткое мгновение, разом объяснило все. Уида была эльфийкой. Странно, что этого не замечали другие.

И снова Вейенто подумал о том, что сознательно лишил себя волшебства. Правильно ли он поступил, отказавшись от присутствия Эльсион Лакар в своей жизни? Дело не в женской красоте, не в порочном плодородии земли… Эльсион Лакар наполняли мир волшебством. Без этого волшебства можно жить, и неплохо жить. Но только до тех пор, пока не увидишь собственными глазами, чего ты лишен.

Вейенто вздрогнул, и вдруг пальцы его разжались. Ветер, обрадованный новой добычей, подхватил покрывало, которое Вейенто удерживал за ленты, и унес маленький шатер в небеса. В мгновение ока белый прямоугольник взмыл над лугами и сделался крохотным, а потом и вовсе исчез за рощей.

Уида потянулась лицом к лошадиной морде. Ибор стояла рядом, явно не зная, как ей поступить: то ли вернуться к мужу, то ли сказать победительнице несколько напутственных слов и величественно поздравить ее. Вейенто наблюдал за ней с досадой.

Королева рассеянно повернулась к Талиессину, явно намереваясь попросить у него кувшин. Она даже протянула руку – и вдруг вздрогнула всем телом. Схватилась за шест, к которому крепился балдахин. Бархатный навес сильно затрясся, тяжелые золотые кисти принялись болтаться из стороны в сторону.

Талиессин выронил кувшин, бросился к матери и успел подхватить ее, когда она начала падать.

Увлеченный своими раздумьями об Эльсион Лакар и об ущербности своей супруги, Вейенто не сразу заметил произошедшее. Он обернулся к августейшей кузине только в тот момент, когда совсем близко послышался шум.

Сын и мать – оба молчали. Талиессин держал ее на руках почти без усилий и с каждым мгновением ощущал, как она делается все более тяжелой. Очень медленно он опустился вместе с ней на землю. Она не отрываясь смотрела на него, не моргая, не шевелясь. Потом ее взор начал мутнеть.

Безмолвная, неподвижная, королева умирала – как будто уходила в тайну. Талиессин боялся отвести от нее взгляд: ему казалось, что, пока он смотрит, она будет оставаться с ним. Но вот он моргнул, а когда снова поднял веки, было уже поздно: она ушла.

Ему почудилось, будто на миг она исчезла совершенно – рассыпалась дрожащим прахом, – но затем иллюзия развеялась: телесная оболочка королевы по-прежнему покоилась у него на коленях. Тень накрыла лицо эльфийской дамы; закончилась ее ослепительная, тревожащая юность – она предстала воплощением совершенного покоя.

Талиессин коснулся ее волос, шеи и нащупал за ухом маленькую стрелу. Он осторожно потянул за оперение ногтями. Стрелка вышла легко, вновь готовая разить и жалить.

Талиессин поднял глаза и заметил герцога Вейенто. Грубое лицо герцога дрожало, каждая его черта, всегда такая определенная, резко и лаконично очерченная, тряслась и расплывалась: растянулись в плаче ноздри, расползлись губы, задергались, не зная, как им остановиться, брови, глаза размыло слезами.

Спустя миг Талиессин понял: лицо герцога исказило не горе – это был ужас.

Мгновение назад Вейенто думал об эльфийском волшебстве. Он повернулся – и увидел мертвую Эльсион Лакар. И понял, что не готов это увидеть. И никогда не будет готов к такому. Эльсион Лакар, существа Древней Крови, содержали в себе преизобилие жизни, и это преизобилие выплескивалось во внешний мир проявлениями, которые люди считали волшебством.

Смерть не была для Эльсион Лакар чем-то естественным, как была она привычным и обычным делом для людей. Смерть всегда приходила к ним в самых безобразных своих обличьях; она подкрадывалась к ним, как предатель, она ждала их в тумане, как чудовище из лабиринта, убитое королем Гионом.

Талиессин молча вертел в пальцах стрелу, убившую его мать. Вейенто водил глазами, пытаясь охватить всю картину в целом, – Талиессин, королева, наполовину сорванный балдахин, мерно болтающаяся золотая кисть, которая вот-вот стукнет Талиессина в середину лба… Но в фокусе неизменно оставалась эта стрелка.

Вейенто знал, у кого могла быть такая стрела. Подобным оружием обычно пользуются кочевники. Не всегда. Только в особых случаях. И герцог Вейенто уже догадывался, что случилось и почему. Более того, он уже принял решение.

И в тот миг, когда Вейенто принял решение, он ощутил внутри себя некий толчок. Как будто с момента смерти королевы время остановилось и только теперь соизволило двинуться дальше.

Вейенто обтер лицо ладонью и почувствовал, что ему невыносимо жарко.

По рядам придворных пробежала суета: вполголоса передавали ужасное известие. Вдруг громко зарыдала женщина, другая начала ее утешать; та вырвалась, бросилась бежать, зачем-то срывая с себя на бегу украшения и бросая их в пыль.

Толпа подалась вперед, солдаты с трудом сдерживали натиск простонародья, которое доселе мирно и весело глазело на скачки.