Джон Райт - Туманы Эвернесса

— Это самая первая вещь, которую я запомнил до последних деталей, дедушка. Земная луна, небесная луна, огненная луна, плачущая луна.

— А все детали орнаментов дверных пролетов. Знаки на чешуе бело-розовых драконов, переплетшихся у фундамента?

— И четверо ворот времен года, двенадцать арок часов дня; триста шестьдесят пять кирпичей, каждый назван в честь святого, которому посвящен этот день в святцах. Конечно я помню все башни. Но что мы будем делать с книгами?

Лемюэль довольно улыбнулся.

— Лет пятнадцать назад мне совершенно нечем было заняться, и мне было ужасно скучно. Ты, наверно, не помнишь, но я пригласил фотографа, и он сфотографировал все. Абсолютно все. Вначале мне хотелось показать, что я не двигал ничего, если Королевский фонд сохранения исторического наследия когда-нибудь спросит меня. Заодно я сделал микрофильмы всех книг. Ну, конечно, потребуется некоторое время привезти их сюда из Англии. — Потом сказал, серьезно и резко. — Мы должны создать башню этой ночью. Без снов люди умрут.

Гален остался лежать на траве.

— Дедушка, есть еще кое-что…

— Да?

— Я позвал сон-лошадку, а она не пришла. — Он проговорил это спокойным, слегка печальным голосом.

— Да. Все изменилось, — сказал Лемюэль. И вспомнил о том времени, когда впервые, маленьким мальчиком, увидел сон-лошадку.

— Я бы хотел…

— Да, Гален?

— Я бы хотел увидеть здесь папу.

— Хорошо. Он придет.

— Он не очень расстроился, когда я неудачно выстрелил в него?

— Очень. Он и я, мы должны будем поговорить об этом, потом.

— Дед? А как это работает? Что с его ногами?

— Иди спать, внук, — сказал Лемюэль. — И помни о башне.

Гален закрыл глаза и сказал:

— Морфей, проводи меня в твое королевство… — И он заснул посреди фразы.

Лемюэль осторожно вылил немного жизненной энергии из Чаши Надежды в рог единорога; через кончик рога вылилась капля живого света и смочила землю Эвернесса.

— Я знаю, что прошлое должно ожить… — прошептал он.

С неба спустилась часть сумеречного заката, глубокого фиолетового цвета, цвета облаков, и стала высокой фигурой, одетой тени и тьму. Два черных лебединых крыла образовывали корону, на шее висело ожерелье из бриллиантов и звезд, кончики его сапог не оставляли следов на траве. В руке он держал узкий жезл из тяжелого золота. Правый глаз покрывала повязка, левый, ясный и серый, горел огнем.

И он не отбрасывал тени.

Позади него, сверкая шелковистой белой шкуркой, по которой пробегали светящиеся искорки, более грациозная, чем сама грация, оленьими шагами выступала Единорог, мать всех сон-лошадок. И пахло от нее весенней травой. Она посмотрел на Лемюэля бледно-лавандовыми глазами, и на мгновение он забыл, кто он такой и где находится.

Время шло, Лемюэль никак не мог оторваться от этих глаз.

Наконец он заговорил.

— Оберон, я предлагаю тебя гостеприимство, как того требует закон, никто не ударит, не обидит и не оскорбит тебя никаким образом. Как мой гость, ты можешь делать все, что захочешь, и это не обидит и не оскорбит меня. И ты можешь оставаться здесь так долго, как только пожелаешь. Да будет Земля свидетельницей моих слов.

— Я принимаю твое приглашение, — пришел величественный голос. — И я никогда не давал тебе повод бояться меня, дорогой Бедивер.

— Тогда для чего эти долгие поколения обмана, небесный отец?

— Обмана?

— Меня научили, что ты дал нам Ключ, доверил хранить его; но, на самом деле, Мерлин признался, что украл его, победил твоего бойца, и основал на Земле королевство мира и справедливости. И ты нуждался в нас только для того, чтобы овладеть Ключом. Я видел, что произошло с тобой, когда Азраил направил его на тебя.

— И в чем здесь обман? Мерлин никогда не ценил свободно полученный дар; он — настоящий стервятник, и ценит только то, что украл. Разве я оскорбил тебя тем, что мне была нужна твоя семья, которая все эти годы верно служила мне? Нужны руки людей, чтобы сделать сон реальностью. Когда умирают сны — умирают королевства, что и доказал Ланселот. Как раз сейчас Антон Пендрагон пытается восстановить сны этой страны. Или тебя оскорбляет то, что твоим предшественникам не разрешили использовать Ключ? Правду и только правду говорю я тебе, существует смертельная сила, которая ходит по миру ночных кошмаров, и люди не настолько мудры, чтобы общаться с ней. Твоя раса не может даже прогнать войну, а ведь война не больше чем вражда между людьми. И теперь Война обрела плоть, стала Богиней, и расхаживает между вами. Сколько лет пройдет, прежде чем Пендрагон сможет прогнать ее? Вспомни, только гордость привела к падению Люцифера, и теперь он низвергнут в морские глубины.

— Удивительно, Оберон, слышать из твоих уст то же самое презрение к человечеству, что и из его!

— Если отец не разрешает детям играть со спичками, разве это презрение? — негромко сказал Оберон, но в его голосе послышалось эхо столь древней силы, что Лемюэль невольно спросил себя, насколько старо существо, с которым он говорит. И действительно, подумал Лемюэль, я ничего не знаю об Обероне и о том, для чего он пришел сюда.

— Для чего ты пришел сюда, Оберон?

— Чтобы простить тебя.

— Что? — спросил потрясенный Лемюэль.

— Ты не сумел разбудить спящих, когда того требовал долг; но я прощаю тебя за это, потому что, пока я спал на Осенних Звездах, Люцифер испугался только имени небесных рыцарей. Но пускай тебя не обманывает высокомерное тщеславие Антона Пендрагона! Ты, и только ты победил Люцифера, а не он; ты, и твое оружие, которое ты нес в сердце, твое терпение, вера и, да, верность, верность мне. Твое главное оружие, перед которым не смог устоять даже падший ангел, — готовность разрушить эту Землю ради рождения нового мира.

Лемюэль, молча, уставился на наполовину скрытое в тени лицо короля эльфов.

— Я принимаю твое прощение. Почему сила мира снов больше не наполняет семь знаков? Почему сон-лошадки больше не летят на зов?

— Ты знаешь ответ. Это мои слуги. Пока ты опять не поклянешься мне в верности, они не подчинятся тебе.

Лемюэль какое-то время молчал, а потом сказал.

— Я должен узнать больше, прежде чем приносить такую клятву.

— Я привел с собой мать всех сон-лошадок, она поговорит с тобой.

Единорог робко вышла из-за спины Оберона и встала рядом с ним. Оберон ласково положил руку ей на гриву. Единорог заговорила, как будто задул ласковый ветерок:

— Возлюбленный, в твоей руке реликвия, сделанная из костей моего покойного мужа; это единственная часть, которая еще пребывает на земле. Я прошу, я умоляю тебя, верни ее мне, она моя.