Олег Микулов - Тропа длиною в жизнь

– Нет.

– Люди?

– Нет же, нет; это – подгорный народ. Они не люди, но нам их не надо бояться. У них иные тропы.

– А я и не боюсь. Я и Горных Духов не боялся.

Кажется, Инельга улыбнулась:

– Это хорошо… Идем, Отважный!

Они продолжали путь в неведомое, а молоты (что бы это ни было) все стучали и стучали, и такая нечеловеческая, непонятная, такая всесокрушающая мощь ощущалась в этих звуках, что Аймик невольно содрогался, несмотря на слова Инельги, невзирая на собственную похвальбу. Бумм! Буммм! БУМММ!

…Он перестал понимать: идут ли они по каменному полу, плывут ли над ним; раздвигаются ли перед ними стены, расширяются ли щели, слишком узкие даже для полевки, или прямо сквозь камень ведет его Инельга…

…И поплыли тени.

«Смотри же!»

* * *

Звери. Как в тех странных снах, как в повествовании Айриты, они выплывали откуда-то из стен, из темноты; живые, они словно танцевали в голубом сиянии, в переливчатом тумане, вдруг поднявшемся от пола, изумленно поглядывая то друг на друга, то на этих людей, вызвавших их… из небытия? Вот скачет жеребая кобыла, мамонт косит удивленный глаз. А вот появляется голова его Тотема: тигрольвица гибко и мягко выбирается из тумана… Завороженный ритмом их движений, Аймик догадался, что ритм этот не случаен… Ну конечно. Это же Инельга поет какую-то дивную песнь. Давно поет; но почему он понял это только сейчас?

И под это пение звери, то по одиночке, то сразу по нескольку, подплывали к каменным стенам, касались их поверхности и замирали, навсегда сохранив в своем застывшем движении один из звуков колдовской песни Инельги.

Вот лошади, одна за другой, проскакали из тумана прямо на скалу. Медведь выгнал стадо желтых, красных и черных оленей и сам застыл вместе с ними на камне, даже не попытавшись кому-то из них переломить хребет. И выплыло пять гигантских круторогих быков, и нависли они над лошадьми и оленями, направив друг на друга рога. Два против трех.

А вот целое стадо бизонов, самцов и самок, резвящихся, катающихся в тумане, словно в весенней траве, вдруг подплыло к потолку, нависшему чуть ли не над головой Айми-ка, и осталось на нем. Голос Инельги стал тоньше, завибрировал, – и к ним присоединились два кабана. И лани…

(«Как же так? Потолок – над моей головой, а те стены, где жеребая кобыла… они же гораздо выше. И эти, с быками…»)

Аймик вдруг осознает, что он одновременно – и здесь, и тут, и там, и еще невесть где.

Мелодия меняется. Теперь из тумана выплывают диковинные существа: не звери, не люди. Духи – догадывается Аймик. Духи и предки. Живые, как и звери, они кружатся в колдовском танце, прежде чем присоединиться к застывшим на стенах теням зверей. Один, Оленерогий, с круглыми совиными глазами, вдруг подмигнул Аймику, как старому знакомому.

(Это, – Аймик сразу вспомнил, – тот самый, что заглянул в их жилье. Его и Аты. И Хайюрр был с ними в ту ночь…)

«Смотри же!»

Он смотрит. Он уже привык к тому, что одновременно он – везде. И может различать…

Появляются люди. Тени людей; они не замечают ни Инельги, ни Аймика; они заняты своими делами. Оказывается, тени, вызванные песней Инельги из небытия и замершие на стенах, должны быть закреплены человеческой рукой… Аймик вглядывается в действа мужчин-колдунов, наконечниками дротиков, резцами и красками закрепляющих то, что уже создано песнопением Бессмертной. Порой видимое стирают, замазывают, – чтобы вновь и вновь, от обряда к обряду закреплять Вечное.

Аймик вглядывается и запоминает. Почему-то он знает: это очень важно – научиться сохранять для других колдовство Инельги.

…Людей все больше и больше. Тени наслаиваются на тени. Появляются какие-то совсем уж странные, в ни на что не похожих одеяниях… И факелы у них ни на что не похожи…

…Бывшее в одном из странных снов и почему-то запомнившееся. Маленькая девочка, сидящая на полу, указывает пальцем вверх и что-то кричит мужчине, одетому не менее причудливо, чем она сама. Звуков нет, только пение Инельги. Но по лицу видно: она в восторге! И… отец? Ну конечно, отец ее тоже восхищен тем, что ему открылось. Аймик смотрит туда и видит: знакомое бизонье стадо, разместившееся на низком потолке… А теней все больше и больше; вглядишься в одну – остальные как бы отступают, но потом наплывают снова…

Кружится голова… Невозможно. Невозможно быть одновременно не только везде, но и всегда. И все же – это так…

Кружится голова. Сейчас она раздуется и лопнет, и он, Аймик… (АЙМИК?! УВЕРЕН?) …прямо отсюда ступит на тропу Мертвых…

«Стой!»

Он сидит прислонившись спиной к влажной стене, приятно холодящей затылок. А на лбу – тонкая, сухая ладонь. Теплая, чуть вздрагивающая. Живая.

«Отдохни, и пойдем дальше. Это только начало. Ты должен пройти все до конца!»

Ну что ж, должен так должен. Он только немного отдохнет, и…

Аймик поднимается, вопреки желанию. И – сам ли? – он произносит:

– Веди!

* * *

Людские тени исчезли. Все – и знакомые, и неведомые. А колдовство, запечатленное на каменных стенах и потолках, осталось.

И – вновь полилась неведомая песнь. Только ли Инельга ведет мелодию? Вон вступила флейта… еще одна. Они перекликаются, жалуясь друг другу, они говорят о чем-то невероятно печальном. Но и прекрасном…

Аймик понимает: звери и духи, застывшие на стенах, песня, флейты и… что-то еще, чему нет названия, – это все едино. Все об одном. О самом главном… Вот сейчас, вот-вот, еще немного – и ЭТО ему откроется во всей полноте, и тогда…

Он ВИДИТ. Он ПОНИМАЕТ. ОН ВСЕМ СВОИМ СУЩЕСТВОМ ОСОЗНАЕТ…

Начало Мира. Боль и рана в самом начале. Пропасть между тем, как должно было быть, и как стало…

(Так вот откуда этот… что на самом дне, и хочет вырваться.)

А вот… то, что было с ними. Со всеми. И что еще будет… Или – то, что может быть?

И дальше, дальше… ДАЛЬШЕ! «Смотри же! И слушай!»

О да! Он смотрит и слушает. Его сознание скользит вдоль колец Великого Червя, то выхватывая отдельные части с яркостью только что пережитого, то воспринимая все сразу… И отказывается верить – так несовместимо все это с тем, чем он жил до сих пор, чем жили и живут все, с кем сводила его Долгая Тропа. И друзья, и враги…

Мир… ИЗМЕНЯЕТСЯ!

ЭТО проникало в сознание помимо воли. Хотелось зажмурить глаза, зажать уши, но не было сил. Хотелось убежать, но его ноги словно вросли в камень. Да и куда бежать? Хотелось…

УМЕРЕТЬ!

Их Мир, такой устойчивый, такой прочный, такой… неизменный… ИЗМЕНЯЕТСЯ!