карина - медведица,или легенда о Черном Янгаре

   - Ты... ты слишком увлеклась.

   Талли был бледен.

   Он боится ее, ту, что стоит за спиной Янгара.

   И хочет убежать. У него получилось бы, ведь он свободен от ее цепей, но страх держит его на привязи.

   Она поднимает палец медленно, и тонкая бурая нить протягивается между ним и кубком. Она же, наклоняясь, касается нити языком.

   - В последнее время, братец, ты стал слишком много говорить, - та, что стоит за спиной Янгара, щурится от удовольствия. Янгар слышит его эхо. - Меня это печалит.

   Ее печаль притворна.

   Она лакает кровь, как кошка, а напившись, засыпает, разметав по подушкам черные волосы. В них больше не держатся алмазы и огненные лалы, гаснут. Лишь белый лунный камень готов служить той, что стоит за спиной Янгара. Во сне ее глаза приоткрыты, словно она и в минуты отдыха опасается выпустить Янгара из виду.

   Тишина.

   Служанки боятся тревожить ее. И рабы перестают дышать, моля богов, чтобы покой этот продлился хоть сколь бы долго. Талли и тот замирает у двери.

   А потом решается.

   Он идет на цыпочках, не сводя с нее настороженного взгляда.

   - Ты... - шепот его почти беззвучен, и Янгар скорее по губам читает, чем и вправду слышит его голос. - Должен ее остановить.

   Сбежать.

   - Я не знал, что она такое, - Талли дрожит и страх его сладок. - Если бы знал...

   Она хмурится во сне и пальцы шевелятся, проверяя, на месте ли привязь.

   - Вот, возьми, - в ладонь Янгара ложится камень.

   Темно-зеленый, с золотыми искрами и дыркой, в которую продета веревка.

   - Она его сняла и... вдруг да поможет.

   Талли кривится.

   Он молод и устал бояться. Он не знает, что еще сделать.

   - Я хотел Печать взять... Печать она стережет... проверяет... - наклонившись к Янгару, он надевает веревку. - Пожалуйста... останови ее... ты же... ты же Полоз!

   Камень Талли прячет под рубаху и, бросив на сестру настороженный взгляд, пятится. У него вышло добраться до двери и коснуться ручки. Но та, что стоит за спиной Янгара, открывает глаза, синие, словно бездна.

   - Ты хочешь оставить нас, Талли? - спрашивает она, улыбаясь.

   - Я... если больше не нужен... - Талли дрожит и бросает на Янгара умоляющий взгляд. - Я проверю, как на арене... чтобы завтра... тоже надо присмотреть...

   Она садится и зевает.

   У нее красивые зубы, белые. И клыки длинны.

   - Иди, - говорит она, когда Талли уже почти готов признаться. - Завтра и вправду важный день.

   Та, что стоит за спиной Янгара, поворачивается к нему.

   - Очень важный.

   Она тянется к его губам, а ее собственные еще сохранили запах крови.

   - Он трус. И ничтожество, но пока еще нужен. Кто-то ведь должен защищать меня, - это не поцелуй - Янгар помнит, что поцелуи должны быть другими - но прикосновение, которое вызывает тошноту. - Скоро ты станешь моим. Понимаешь?

   Он кивает, потому что ей этого хочется.

   И та, что стоит за спиной Янгара, выдыхает с облегчением.

   - Надо просто избавиться от лишнего, - она падает на подушки и лежит, глядя в потолок. Губы ее шевелятся, и она улыбается собственным мыслям.

   А потом уходит смотреть, как порют рабов.

   Она будет отсутствовать долго. И вернется утомленная, но счастливая. Она снимает платье, забрызганное кровью, и прижмет к лицу, будет нюхать и жмурится... запах крови одурманит ее.

   И Янгар, наблюдая за ней сквозь ресницы - она приказала спать - сожмет в руке камень.

   Зеленый с золотой искрой.

   Сквозь камень можно смотреть на солнце...

   ...и солнце делится светом.

   Та, что стоит за спиной Янгара, не любит солнечный свет.

Глава 47. Сумеречница

   Говорят, что давным-давно, во времена, когда мир уже не был молодым, но еще не состарился, жила-была девочка. Единственная дочь престарелых родителей, ни в чем не знала она отказа. Захочет ли ленты нарядные в волосы, платье ли новое, сапожки - спешат родители исполнить. Радостно им, что могут дитя любимое побаловать.

   Росла девочка.

   Красивой становилась, но и капризной.

   Всего-то ей мало было.

   Нарядов - полны сундуки, а она, увидев новый, требовала:

   - Хочу!

   И бусы, и запястья, и платки расшитые, и бисерные высокие шапки, которые на юге носят, и все, чего только взгляд коснется. Только и слышалось:

   - Хочу... хочу... хочу...

   Из дому выходя, глядела она, что другие носят. И злая ревность точила сердце.

   - Хочу... - шелестом, шипением змеиным нес ветер ее голос.

   И спешили родители, сыпали золото, откупая понравившуюся вещь. Видать, и вправду богаты были. Но не все на земле покупается. И однажды увидела красавица чужого жениха.

   - Хочу, - сказала и ножкой топнула.

   Попытались родители образумить, да только ничего не слышала она.

   - Хочу! - кричала. - Моим будет!

   Бросились они к парню, упали на колени, умоляя взять девицу в жены, сулили за нею и меха, и самоцветы, да только покачал он головой, сказав:

   - Другая люба.

   Смириться бы красавице, да... не сумела.

   Что она сделала? Одни говорят, что тень свою костяным ножом отрезала и, на руки взяв, выпила темноту. Другие - что трижды перепрыгнула она через волос конский, над порогом натянутый. А третьи, которым верю, утверждают, будто бы сама собой душа ее переменилась от злости.

   Уснула девица человеком, а проснулась...

   - Мое, - сказала она и коснулась родителей, забирая жизнь.

   - Мое, - повторила, выпивая и слуг, и рабов. Заглянула в конюшни, в сарай, и в овин... и опустел богатый некогда двор. Даже живая пшеница поблекла, серой стала. А девица вышла за ворота.

   - Мое... - шептала, улыбаясь страшно. И забрала звонкий голос свадебных колокольчиков, и черноту волос невесты, красоту ее, улыбку. Любовь из сердца жениха вытянула. Радость у гостей.

   Пила она, не способная напиться.

   Так появилась первая Сумеречница, тварь немертвая, но и живая чужой жизнью, сладкой кровью, болью, страхом, всем, до чего дотянется, вечно голодная и не способная голод утолить. Сколько ни пьет, все ей мало.

   Говорят, что та, первая сумеречница, долго жила, пила кровь из самой земли, с каждым глотком прибавляя себе сил и красоты, что давала ей власть над людьми. И сама Акку явилась за нею, перерезала немертвую струну жизни серпом.