Наталья Некрасова - Исповедь Cтража

— Нет. Я… — Гортхауэр умолк. Он смотрел на что-то за спиной Хоннара, и лицо его менялось, становилось моложе, светлее, и теплели ледяные глаза. Хоннар обернулся стремительно, вскочил…

И медленно преклонил колено, не отрывая глаз от лица вошедшего.

Нет, Мелькор и вправду какими-то чарами околдовывал всех, кто к нему приходил, — что же все так на колени-то стремятся упасть? Кстати, хороши же они с Гортхауэром были в глазах людей, если те их приняли за волков, пусть и небесных… Это похлеще колдунов с холодным огнем в глазах.

Ннар'йанто, Отец Небесный, Волк…

— Ннар'йанто, — выговорил внезапно охрипшим голосом. Вошедший был довольно молод по меркам кланов — не больше лет тридцати — тридцати пяти; хотя волосы его и были совершенно седыми — но не как у старика, скорее как у человека, потерявшего то, что было ему дороже жизни, и поседевшего в одночасье: Хрннару приходилось видеть такое. А глаза… звездные глаза, древние и юные, невероятно глубокие, колдовские — нет, не было у Волка-вождя слов, чтобы описать это.

А сколько же эти люди жили, если в тридцать пять лет человек еще считается молодым? Даже у нас, нынешних нуменорцев, это отнюдь не самый юный возраст. А в древние времена люди жили куда меньше. Сдается мне, что это снова изначально облагодетельствованные Мелькором люди, которых он наметил себе… в ученики. Отсюда и эти жуткие сказки про колдунов с холодным огнем в глазах, и долгожительство… И на колени сразу падает — признал, видать. Они не случайно сюда пришли, нет. Он их исподволь подготовил к этому. Наверняка. Зуб даю.

— Встань, ннар-Хоннар, — сказал звездноглазый. Голос у него был под стать глазам — глубокий, чарующий. Хоннар поднялся, глядя заворожено. И тут только понял, как смотрел на звездноглазого Гортхаар.

Потому что так же на него, Хониара, смотрел его младший сын, Дан.

А чуть позже неведомо как они оказались за столом, и Хоннар уже за обе щеки уплетал нежное мясо, приправленное пряными травами, запивая терпким хмельным напитком из каких-то ягод, и рассказывал Небесному Отцу (хмель, что ли, язык развязал!) про всю свою обширную семью, про то, как живут кланы-иранна, об урожае, об охотничьих угодьях… да мало ли о чем еще может порассказать вождь, ежели за свой народ радеет!

Даже у диких народов есть понятие о достойном поведении. И не станет имеющий важное положение в племени мужчина жрать за обе щеки, даже если страшно голоден, напиваться и.болтать языком почем зря. Тем более в присутствии божества.

Небесный Отец слушал его внимательно, а потом спросил вдруг:

— Скажи мне, ннар-Хоннар, отдашь ли своего сына — того, что подмастерьем у кузнеца, — мне в ученики?

Хоннар едва не поперхнулся здоровым куском ароматного мяса, поняв, что за время застолья так и не вспомнил ни разу, что собеседник-то его — и не человек вовсе…

— В обучение? Богу? — хрипло спросил он.

— Я пришел помочь людям, — пожал плечами Ннар'йанто. — Но не могу же я быть везде и помогать всем в одиночку! Разве вам не нужны искусные кузнецы и целители, разве вы не хотите знать, как собрать и сохранить богатый урожай, как сделать, чтобы охотники и рыбаки не возвращались с пустыми руками? Да мало ли что может понадобиться людям! Вот я и буду учить.

— Я… мне нужно подумать, — побледнев, выдавил Хоннар. Шутка ли: родной сын — и вдруг ученик бога! На такое дело пойти — чай, не чарку медовухи опрокинуть, понимать надо! Вот ужо Ларана причитать будет — как же! кровиночку родимую! да в дальние края! а ежели провинится в чем — ведь ни могилки не останется, ни косточек белых…

Может, и не останется. Бог все-таки.

— Подумай, — согласился Ннар'йанто. — А если еще кто надумает у меня поучиться — милости прошу.

— А что возьмешь за науку свою? — осмелился спросить вождь. Ннар'йанто обжег его ледяным взглядом — у бесстрашного Хониара, который в одиночку, все знали, не раз на лесного хозяина ходил, зябкий холодок пополз по хребтине и возникло почти неодолимое желание забиться куда-нибудь в укромный уголок. Бог все-таки. А ну как прямо сейчас грозовой стрелой испепелит незнамо в чем провинившегося вождя-Волка?

А Мелькор что, не понимал, что это достаточно дикие люди и от них именно такого понимания отношений с божеством и следует ждать? Что же он сразу-то зубы показывает? Кстати, отнюдь не отрицает, что он бог и есть…

Впрочем, я придираюсь к мелочам. Летописец записал все это гораздо позднее, когда уже хорошо был известен обидчивый и ранимый нрав Мелькора, когда уже забылись старые обычаи и предков стало принято считать дикарями… Я просто зануда. И злопыхатель. Потому — умолкаю и просто читаю.

— Мне, — глаза Небесного Отца полыхнули пламенем не хуже грозовых стрел, — не нужны ваши дары. Что нужно будет, чтобы прокормить ваших детей, то и принесете. Остальное я дам им сам. Понял ли ты меня, ннар-Хоннар эр'Лхор?

Еще б тут не понять! — разом ведь либо в прах обратит, либо в жабу бурую, безобразную… одно слово — бог. Хоть и добрый. Хоннар сглотнул тяжело и выговорил:

— Понял, Ннар'йанто… прости, что по неразумию прогневил…

Небесный Отец усмехнулся уголком губ:

— Ну, полно тебе… какое там — прогневил… Расскажи лучше еще об иранна: что-то странное там было о шаманах Ворона…

Странное что-то было в этой повести. Странно, что нечеловечески прекрасные существа сразу же были приняты людьми за Волков, пусть и небесных. Суть свою все же не спрячешь. И оскал твоего естества все же будет проглядывать сквозь благообразную внешность. Как истина проступает сквозь строки этой Книги…

И сразу же — за дело. Опять забирает к себе детей — и на будущее себе послушных воинов создает, да и родители никуда теперь не денутся…

Как же легко прикрыть дурные намерения видимостью добра…

Ого! Вот как раз и подтверждение!

… — Это как, — не отставал воин, — совсем волк?

— Не-е… голова только.

— Думаешь, человек с волчьей головой — это красиво?

Дан задумался.

— Не, не очень. Но ведуны говорят, что Небесный Волк такой, а Ннар'йанто вроде как он и есть.

— Кто? Волк?

— Известно, Волк! Небесный Отец, Тот, кто давным-давно создал все. А потом он смешал свою кровь с землей и сотворил людей. Все люди — дети Великого Волка. Ты разве не знаешь?

Ну, вот. Стало быть, у Гортхауэра и Мелькора были, м-м-м, соответствующие головы… или выражение лица, когда они встретились с людьми. Иначе кто бы их принял за небесных волков?

Кстати, это подтверждается некоторыми преданиями, идущими от Первой Эпохи, где говорится, что у обоих были острые зубы и страшные клыки, как у нетопырей-кровососов. И глаза хищного зверя.