Марина Дяченко - Маг дороги (сборник)

Я перевела дыхание.

– Я знаю, как найти Принца-саламандру, – он наконец-то отнял руку от моего лица. Осторожно поставил на ноги. Я пошатнулась и схватилась за стенку.

Уйма еще больше оброс щетиной. Исхудал. Но желтые глазищи горели как ни в чем не бывало.

– Как я могу тебе доверять? – спросила я, пытаясь выпрямить спину.

– Как себе, – Уйма посмотрел удивленна. – Ты что, не поняла ничего?

– Не поняла, – я отвернулась. Накатило такое облегчение, что я боялась зареветь или грохнуться в обморок.

– Ну так пошли, – он осторожно выглянул за ближайший угол.

– Тут где-то Максимилиан…

– Я знаю, – беспечно отмахнулся людоед. – Я его встретил.

Глава 17

Достоинства Уймы

Человеку легко сказать: «Это было самое счастливое утро в моей жизни». А потом наступает еще одно счастливое утро, и опять хочется так сказать. Но вот, честное слово, сколько я живу – счастливее утра не припомню. Даже в день рождения.

Я проснулась на подстилке из травы и сразу увидела, как солнце пробивается сквозь ветки. И вокруг было светло, птицы чирикали, зеленые стебли пригибались от росы, и крупные капли блестели на моем белом посохе. А чуть дальше, в ложбинке, сидел спиной ко мне Уйма и жарил что-то на вертеле. Пахло дымком и шашлыками.

При виде Уймы мое счастье немножко вздрогнуло. Как дрожжевое тесто, если его тряхнуть. Людоед где-то потерял кольчугу и панцирь – зато теперь на нем была прекрасная кожаная куртка со множеством карманов, шнурков и заклепок. С кого он только снял такую?

По другую сторону костра сидел Максимилиан, бледный и обиженный. Его руки были связаны крепче прежнего. При виде пленного некроманта на душе у меня снова сделалось спокойно.

– Доброе утро, Лена, – сказал Уйма, не оборачиваясь.

Потягиваясь, я подошла к костру. Максимилиан зыркнул на меня черным взглядом и снова потупился.

– Привет, – я улыбнулась немножко натянуто.

– Завтрак готов, – Уйма в последний раз повернул вертел. – Для всех, кроме некромантов и предателей.

– Сам ты предатель, – сказал Максимилиан.

Я уселась рядом с людоедом. Мне было неловко. Я не могла к нему привыкнуть – к новому Уйме.

Мясо было не чета тем жестким тушкам, которыми нас потчевал Принц-деспот. Все-таки людоеды знают толк в кулинарии.

– Уйма… – мне не хотелось говорить при Максимилиане. – Можно тебя на минутку?

Людоед вытер рот волосатой лапищей и поднялся. Мы отошли шагов на сто – отсюда был виден замок вдалеке и широкая накатанная дорога у подножия холма.

– Как ты его поймал? – спросила я шепотом. – Он ведь по-настоящему большой колдун. Я сама видела.

– Колдун, – Уйма кивнул. – Только он мальчишка. Щенок. А я мужчина.

– Но ты не волшебник…

– Лена, – жесткий рот Уймы чуть изогнулся в улыбке. – Я сын вождя и вождь. Я водил наше племя на Шакалов и на Угробов. Что мне один сопливый некромант?

Мы помолчали. Уйма поглядывал на дорогу, сыто, расслабленно – и в то же время зорко.

– А как тебе удалось выудить ключ у Принца-деспота?

– Я ему не давал ключ.

– Что?!

– Я ему дал будто-бы-ключ. Мой палец. Жритраву, он долго будет возиться на выходе.

– У меня в кармане был отпечаток твоего пальца?!

Уйма вздохнул:

– Ключ надо беречь. Ты его уберегла?

– Ты меня обманул!

– Мы живые? Живые. С ключом? С ключом. Двух принцев нашли. Ищем третьего. Чего еще?

Я посмотрела на Уйму. Он был спокоен, как слон. Как хладнокровный сытый людоед.

– Ты… – вопрос уже вырвался, я не могла его удержать. – Ты в самом деле ел людей?

Уйма медленно перевел взгляд на меня. Я прикусила язык.

– Врагов, – медленно сказал Уйма. – Людей не ел. Врагов.

– Но враги тоже люди!

– Кто тебе сказал?

– Все знают!

Он хмыкнул:

– Тебя кто-то обманул. Везде, в любом мире. В Королевстве. Здесь. В твоем мире, где люди летают на железных птицах и знают обо всем, что происходит на свете. Везде враги – это враги. Их готовы есть. И танцевать на их могилах.

– Нет, Уйма! – я снова почувствовала себя слабой. – Нет! Ведь и Оберон твой враг. И Гарольд… и… – я не договорила.

Уйма поднял мохнатые брови.

– Оберон, – сказал он задумчиво. – С тех пор, как появилось Королевство, все не знают и спрашивают. Оберон отпускал наших людей из плена. Они топили его корабли. Он снова ловил и снова отпускал. Потом он посадил вождей в тюрьму. Меня. Моего отца. Пригнись.

Он положил мне ручищу на голову, и я рухнула в траву. По дороге пылил обоз – пять телег одна за другой, лошади, погонщики, жеребята.

– Торговый путь, – пробормотал Уйма, лежа рядом со мной. – Нам нужны деньги. Надо кого-то ограбить.

– Но у нас же есть… – я замялась. – Короче, то, что ты отобрал у Максимилиана.

– Отдал в замке кое-кому. Надо было.

– Взятка, что ли?

– Я не знаю, что такое «взятка»… У Оберона есть то, чего больше ни у кого нет. Если бы он был вождем нашего племени, его давно побили бы и прогнали. Но он – Оберон. Как можно быть с такой слабостью – таким сильным? Многие спрашивают.

– С какой слабостью?

Уйма смотрел вслед обозу.

– У него нет врагов, – сказал он наконец.

– Не может быть. Пираты, кочевники… людоеды, – я понизила голос.

Уйме на нос сел комар. Людоед отмахнулся одним пальцем. Комар, контуженный, упал в траву.

– У него – нет – врагов. Нет никого, кого бы он съел. На чьем бы трупе хотел попрыгать.

– Это что, слабость?

Уйма, казалось, меня не слушал.

– Если бы я был Оберон, я бы сперва дал Обещание. Для пользы дела. А потом отправил бы этих принцесс на поле, свеклу пропалывать. И выдал замуж за рыбаков.

– Тогда бы ты не был Оберон, – сказала я тихо.

– Тогда всем было бы хорошо. И принцессам.

– Уйма, – сказала я, помолчав. – Вот никак не могу понять: ты меня спас или предал?

Он обиженно мигнул:

– Ты что, сидишь в тюрьме? Висишь в цепях? Ты валяешься на травке и ешь свиненка. Так предал тебя Уйма или спас?

Я отвела глаза.

– Оберона ты бы так не спросила, – пробормотал Уйма себе под крючковатый нос.

Я не ответила.

* * *

Максимилиан, пока мы разговаривали, успел подобраться к остаткам завтрака и, встав на колени, пытался отхватить кусок мяса от небрежно обглоданной кости. Уйма несильно оттолкнул его сапогом. Максимилиан упал и перекувыркнулся.

– Не бей его!

– Я не бью, – Уйма припрятал остатки мяса. – Я морю его голодом. У некромантов, если долго голодом морить, колдовство пропадает, и они тогда не пакостят.