Мария Теплинская - Короткая ночь

Гражина посмотрела на свечу. Тонкий, маленький язычок пламени вздрагивал и метался при малейшем движении воздуха; фитилек нервно потрескивал, брызгая горячим воском. Он был так слаб, этот крошечный огонек, но все же это был огонь, несущий в себе могучую, грозную, и при этом очищающую силу.

— Ну что, дописала? — проскрежетал старик. — Теперь давай-ка мне его сюда, от греха подальше.

Пан Стефан взял у нее завещание и сунул под одеяло.

— Ну вот и порядок! А то знаю я его…

Но ей уже было не до этого. Она глядела на свечу, и отчаянная безумная мысль уже охватила ее. Ей не вырваться из этого ада, но хотя бы Любича она выручит… Гражина взяла бумаги и дрожащей рукой поднесла их к пламени свечи. Пламя вздрогнуло, неуверенно лизнуло угол белой бумаги. Бумага стала кремовой, затем бежевой, коричневой, завернулась причудливым свитком, сквозь который проросли новорожденные огненные языки…

— Так, Гражинка, так! — одобрил пан Стефан. — В огонь их, в огонь!

Внезапно растворилась дверь, и в кабинет стремительно вошел Ярослав. Его красивое лицо перекосило от ярости, когда он увидел, как в руке жены ярким факелом пылают его векселя. Издав какое-то страшное, поистине звериное рычание, хищным волком набросился он на нее. Железные пальцы кольцом сдавили белую шею. Гражина слабо сопротивлялась, но силы были неравны. Ореол свечи померк в ее глазах. Последним, что она услышала, был звон колокольчика, прозвучавший словно с того света.

Нотариус приехал на другой день, завещание было должным образом заверено и подписано. Через два дня старику Островскому внезапно стало хуже, к вечеру он потерял сознание, и наутро скончался. А вскоре произошло еще более ужасное событие, которое потрясло всю округу гораздо сильнее, нежели его смерть, ибо все усмотрели в нем перст Божий — так, во всяком случае, звучало то, что люди с м е л и говорить.

Трое гайдуков из Островичей ловили в лесу очередного беглеца, который воспользовался суматохой с похоронами и втихомолку утек. К несчастью для бедолаги, его хватились гораздо быстрее, чем он надеялся, и трое верховых настигли его раньше, нежели он достиг границы владений Островских. И в ту минуту, когда они уже были готовы схватить несчастного, из чащи вдруг появился разъяренный зубр, громадный самец-одиночка, неведомо откуда забредший в эти места. С ужасным ревом, от которого содрогнулись вершины сосен, ринулся он на гайдуков. Обезумевшие от ужаса кони бросились прочь; двое сбросили всадников. Один из упавших остался лежать неподвижно; другой, охая и матерясь, начал неловко вставать, и тут налетевший зубр поддел его на рога и, навалясь всей своей тяжестью, приложил о толстый ствол векового дуба — только ребра затрещали! Третий гайдук, известный длымчанам Микола, был унесен обезумевшим конем. Уже после полудня он едва добрался в Островичи — весь белый, дрожащий, как в лихорадке, с остекленевшим, недвижным взглядом. Словно подрубленный сноп, рухнул он в ноги своему пану, сумев лишь вымолвить:

— Сила нечистая… Помилуй мя, Пресвятая дева…

Лишь после того, как в него влили изрядную порцию горелки, удалось добиться более или менее связного рассказа о том, что произошло в лесу. Сбежавших коней тем же вечером поймали в лугах: бродили себе, уже совсем смирные и спокойные, травку пощипывали… С гайдуком Лявоном, упавшим с коня, ничего серьезного не случилось: он лишь на краткое время потерял сознание. Но вот то, что осталось от бедного Стаха, пришлось чуть ли не соскребать с дуба. Пан Ярослав пришел в неописуемую ярость и отдал распоряжение найти и застрелить проклятую скотину. Гайдуки с фузеями и пищалями прочесали все окрестности, но без толку: скотина как сквозь землю провалилась. Позднее люди рассказывали, что видели зубра к северу от Длыми, но та земля пока еще принадлежала пану Любичу, и Яроська на ней власти не имел.

А ведь грозный лесной великан как будто знал, кого покарать. Именно этот Стах первым ударил нагайкой деда Василя; именно он наступил сапогом на пальцы бедной Надейке; и девочку на дороге ударил тоже он, когда гайдуки везли в Островичи похищенного Митрася. Еще в детстве он откровенно наслаждался, мучая кошек, отрывая крылышки попавшим в силки воробьям; позднее он забавлялся, спуская цепных псов на беспечных прохожих, оказавшихся возле Островичей. И уж ни одна субботняя экзекуция не обходилась без его участия: вот уж кто не ведал ни устатка, ни жалости. Бога благодарили дворовые, облегченно вздыхали поселяне, возбужденно шептались местечковые жиды, обсуждая его поистине собачью смерть.

Леся в тот день, ни о чем еще не подозревая, собралась наконец к бабке Марыле. И не собралась бы, но вот накануне полола она грядки, да увлеклась и упустила полдень. А в знойный летний полдень работать нельзя, отдыхать нужно, не то полудница накажет. Леся прежде этим наказам не слишком верила, да и не считала столь уж серьезной силой эту излишне строгую женщину в белой одежде. А потому и не испугалась даже, когда вдруг нестерпимо зазвенело кругом и неподъемно тяжелой сделалась голова, только удивилась немного. «Что-то слаба я стала в последнюю пору, — подумалось ей. — Старею, никак? Вроде не должна…»

Больше подумать ничего не успела. Безмятежный летний полдень с его синим бездонным небом, исходящим от земли сухим жаром, стрекотом кузнечиков и терпким травяным духом вдруг исчез, плавно сменился синим туманным сумраком, и Леся — не та, настоящая, что прилегла на прогретой солнцем земле среди грядок, а другая, на которую она словно глядела со стороны — оглянулась вокруг, и тут ей, другой, стало жутко.

Призрачная белая женщина уже стояла над самой ее головой — невесомая, бестелесная, словно сотканная из того же тумана. Травка под ней не приминалась, только белый подол клубился облаком у самой земли. Длинные светлые волосы волнами окутывали всю ее хрупкую фигуру, слабо темнели брови. На полудницу как будто не схожа… Праматерь Елена? У Леси сладко замерло сердце от встречи с любимой героиней древних преданий… Но нет, тоже не она. У тонких бровей над серыми глазами слишком знакомый рисунок, похожий на крылья ласточки: у переносицы, где излом — потолще, к вискам сбегают на нет… Агриппина — вот это кто! Но не та Агриппина, которую она знала, не та изможденная, смертельно больная женщина с почерневшим лицом и неподвижными руками, которую она отчетливо помнила, а совсем юная Граня, которую когда-то любил молодой Рыгор. Она смотрела на Лесю без упрека, но с какой-то непонятной тревогой.

— Не обманись! — прошептала она почти беззвучно, одними губами.

— О каком обмане ты говоришь? — спросила будто бы Леся. — Кто меня обманет?