Гай Гэвриел Кей - Дорога в Сарантий

— Оба эти человека находятся под защитой императора, — ледяным тоном произнес Скортий. — Только троньте кого-нибудь из них или меня, и это будет стоить вам жизни. Никто вас не сможет защитить. Ни в Империи, ни за ее пределами. Ты меня понимаешь?

Человек с мечом не шевельнулся. Но голос его стал выше от удивления:

— Что? Ты думал, мы пришли, чтобы напасть на них? Скортий сглотнул. Рука с кинжалом упала вниз. Двое других на портике смотрели на него с любопытством. Как и солдаты внизу. Дул ветер, шевелил ткань на холмиках сложенного кирпича и инструментов. Листья катились через площадь. Скортий открыл рот, потом закрыл его, не найдя слов.

Он сделал несколько различных предположений, очень быстро, после того как вышел из Императорского квартала и увидел ожидающих в темноте людей. Как оказалось, ни одно из них не было верным.

— Э, возничий, позволь представить тебе Карулла, трибуна Четвертого саврадийского легиона, — произнес рыжеволосый мозаичник, так как это он стоял на портике. — Он сопровождал меня на последнем отрезке путешествия, а теперь охраняет меня в Городе. Он действительно проиграл сегодня много денег на первом забеге.

— Мне очень жаль, — задумчиво ответил Скортий. Он посмотрел на Кая Криспина Варенского, потом на знаменитого архитектора, Артибаса, стоящего рядом с ним, взъерошенного, с внимательными глазами. Строителя нового святилища.

И теперь он был совершенно уверен в том, что знает, кому они кланялись, пока он наблюдал за ними с противоположной стороны площади.

Снова наступило молчание. Северный ветер свистел в колоннах, снова захлопали ткани на грудах кирпича и инструментах каменщиков. Никакого движения не было заметно у Бронзовых Врат. Они должны были услышать его крики, но не стали ничего предпринимать. События за стенами Императорского квартала редко беспокоили стражников; в их обязанности входило удерживать эти события снаружи. Он только что бежал через открытую площадь, орал, как сумасшедший, размахивал кинжалом, ушиб лодыжку… и все это зря. Пока Скортий стоял в темноте на еще не завершенном портике Великого святилища божественной мудрости Джада, перед его внутренним взором вдруг снова быстро промелькнул тревожащий образ элегантной женщины, которую он недавно покинул. Ее аромат и ее прикосновение.

Он представил себе, что она сейчас за ним наблюдает. И поморщился от этой мысли, вообразив ее приподнятые брови, насмешливо изогнутые губы, а затем — не видя никакого другого очевидного выхода — он расхохотался.

Немного раньше, шагая с эскортом от Аттенинского к Траверситовому дворцу, где находились любимые осенние и зимние апартаменты императрицы Сарантия, Криспин поймал себя на том, что думает о жене.

Это происходило все время, но разница — и он это сознавал — заключалась в том, что теперь в его воображении Иландра была щитом, защитой, хотя он и не знал точно, чего боялся. В садах было ветрено и холодно, он кутался в плащ, который ему дали.

Под охраной умершей, прячась за воспоминанием о любви, он подошел к меньшему из двух дворцов под быстро бегущими облаками и низко опустившимися лунами.

Его ждали. Ближайший солдат стражи кивнул головой, без всякого выражения, и открыл дверь. Криспин вошел в помещение, где сиял свет очага, свечей и золота. Евнухи и солдаты остались за дверью. Двери закрылись за ним. Образ Иландры медленно потускнел, когда к нему подошла служанка в шелках и домашних туфлях и протянула серебряную чашу с вином.

Кай принял его с искренней благодарностью. Служанка взяла у него плащ и положила его на скамью у стены рядом с очагом. Затем она мимоходом улыбнулась ему и вышла во внутреннюю дверь. Криспин стоял один и оглядывался при свете множества свечей. Комната была отделана с отменным вкусом; немного слишком роскошно для западного наблюдателя, но Сарантий склонен к роскоши. Потом у него захватило дух.

На длинном столе у стены слева от него лежала золотая роза. Изящная, как живой цветок, она казалась такой же гибкой, с четырьмя бутонами и на длинном стебле, с колючками между маленькими, правильной формы листочками, и все это из золота. Все четыре бутона были на разных стадиях расцвета, а пятый цветок, на вершине, полностью распустился, и каждый из тонких, изящных лепестков был чудом искусства кузнеца. В центре цветка сверкал рубин, яркий, как огонь свечи.

Его душа заболела от такой красоты и от ее ужасной хрупкости. Стоит только взять этот длинный стебель двумя пальцами и сжать его, как он согнется, потеряет форму, перекосится. Казалось, цветок слегка колышется на ветру, которого здесь нет. Столько совершенства, такого преходящего, такого уязвимого. У Криспина сердце разрывалось при виде такого искусства — такого слияния времени, любви и мастерства — и от понимания, что это искусство, это мастерство так же мимолетно, как… как любая радость в жизни смертного.

Возможно, как роза, которая погибла на ветру или умерла в конце лета.

Он вдруг вспомнил о молодой царице антов и о послании, которое принес, и почувствовал в себе жалость, страх и одиночество.

Огоньки свечей в серебряных подсвечниках дрожали на столе возле розы. Он ничего не услышал, но легкое колебание их пламени заставило обернуться.

Аликсана в молодости выступала на сцене и очень хорошо умела — даже сейчас — двигаться бесшумно и с грацией танцовщицы. Она была невысокой, стройной, темноволосой, черноглазой, утонченной, как роза. Шипами она ранила душу, пускала кровь, опасность таилась в сердце красоты.

Она переоделась в ночную одежду темно-красного цвета, служанки сняли с нее эффектный головной убор и драгоценности с запястий и шеи. Теперь ее волосы были распущены на ночь, густые, длинные, темные, волнующие. В ушах у нее все еще висели бриллианты, ее единственное украшение, отражая свет. Ее окутывал аромат духов, плыл к нему через окружающее ее пространство, и еще ее окружала аура власти и насмешливого ума и чего-то еще, что Криспин не мог назвать, но знал, что боится этого, и правильно боится.

— Насколько хорошо ты знаком с личными апартаментами правителей, родианин? — Ее голос был тихим, лукавым, потрясающе интимным.

«Будь осторожен, очень осторожен», — сказал он себе, поставил чашу с вином и низко поклонился, неторопливостью движений пытаясь скрыть приступ тревоги. Выпрямился. Прочистил горло.

— Совсем не знаком, моя госпожа. Я польщен и чувствую себя не в своей тарелке.

— Батиарец вдали от своей провинции? Рыба, выхваченная сетями из воды? Каков ты на вкус, Кай Криспин Варенский? — Она не двигалась. Свет очага отражался в ее черных глазах и в висящих рядом бриллиантах. Он сверкал на бриллиантах и тонул в ее глазах. Она улыбалась.