Майк Эшли - Реально смешное фэнтези

Поскольку все молчали, он ответил себе сам:

— Нет!

Внезапно на лице у него появилось трудноинтерпретируемое выражение. Он приложил одну руку к уху, а другой заслонил глаза от света.

— Но подождите. Слушайте. Наблюдайте. Только что, перед тем как этот окаянный появился здесь в дымину пьяный, разве не слышал я громкий вопль, ясно выражающий изумление и тревогу? Решительно слышал. О'кей. Замечательно. Кто вопил?!

Послышались голоса, отрицавшие наличие каких-либо воплей. Все приложили руки к ушам и ко лбам. И очень скоро все указательные пальцы вытянулись в одном направлении. Дороти, поняв, что ее запеленговали, вышла из укрытия, застенчиво потупившись.

Альфред Эммануэль Смит-Шматц, или Альфи (тот самый), убрал руки от уха и лба и хлопнул в ладоши.

— Дотти! — воскликнул он. — Не только избавила ты меня от этой Сандры, которая сплетница! Ранним утром сегодня я имел телефонный звонок от моего тридцатилетнего приемного сына, который зануда: «Мамочка так напугана! Она клянется, что никогда больше не покинет водолечебный курорт в Хот-Спрингсе!» А ты по-прежнему излучаешь сообразительные визги. И с выражением! У Бартлета Босворта никогда не было выражения в визгах. Такова планида этих звезд молчаливого кино: писк они могут излучить, визг — никогда. Ты быстро подвергаешься дрессировке, Дотти? Да? Замечательно! Даю тебе целых шестьдесят секунд на то, чтобы выдрессировать эту сцену… Уже готово? О! А! У! Свет! Камера! Наезд на Дотти, великолепную юную леди-гориллу! МОТОР! Начали!

Дальнейшие события принадлежат истории кинематографии, даже если значительная их часть не подлежит огласке в среде киноманов, в разделах светской хроники и во всем остальном свете. Альфи Шматц, король малобюджетного кино, был поначалу несколько обескуражен, узнав, что Дороти не может изображать роль гориллы постоянно, а только в ту неделю, когда на острове Суматра полнолуние.

Всю первую неделю после суматросского полнолуния Дороти в своем обычном виде с добавлением накладных бедер и груди участвовала, невзирая на слабые протесты общественности, в съемках научно-фантастического фильма, исполняя роль дочери помешавшегося ученого. В течение второй недели Дороти похищали из разнообразных переселенческих крытых повозок, а затем Марко Громобой и Амос Пташка поочередно возвращали ее в те же повозки. В третью неделю Дороти осаждали изнывающие от любви арабы, а благородные Марко и Амос, замаскированные бурнусами, спасали ее от их домогательств. И наконец наступала четвертая съемочная неделя…

И поныне каждую четвертую неделю Дороти блистает в очередном фильме из серии «ДЖЕННИ ИЗ ДЖУНГЛЕЙ: ИСТОРИЯ САМОЙ ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ В МИРЕ ЮНОЙ ГОРИЛЛЫ». А затем в следующем фильме из той же серии. И в следующем. Эти фильмы привлекают толпы зрителей в кинотеатры по всей Америке, побив все рекорды посещаемости от Тампы[53] до Таити. И — о радость! — деньги текут рекой.

Дороти расплатилась с отцовскими долгами и выхлопотала ему персональную пенсию, которая дает ему определенные преимущества за игорными столами в покерных дворцах Гардены.[54]

Очень часто Дороти вместе с очередным блондинистым избранником, забравшись в лимонно-желтый «пайафеттизум» с откидным верхом, отправляются с визитом к Луанне и Анжеле. Последние зеленеют от зависти. Снова и снова, вместе и поодиночке Луанна и Анжела гадают: в чем секрет Доттиного успеха? Явно не во внешности. Не в фигуре. В чем же, в чем?!

В шоу-бизнесе, вот в чем.

А доктор Зонгабхонгбхонг Ван Лёвенхоэк так больше и не объявлялся.

Так ему и надо.

Джон Кендрик Бэнгс

Странный недуг барона Гумпфельхиммеля

Джон Кендрик Бэнгс (John Kendrick Bangs, 1862–1922) принадлежит к когорте великих юмористов прошлого века. Его сочинения практически забыты, за исключением многократно переиздававшегося «Водяного приведения Хорруби-холла» (The Water Ghost of Harrowby Hall, 1891) — возможно, одного из самых известных юмористических рассказов о привидениях. В свое время Бэнгс прославился пародиями на популярные книги и на разных знаменитостей. Наибольшим успехом пользовалась его книга «Баржа на Стиксе» (A Houseboat on the Styx, 1895), в которой духи литературных и исторических персонажей встречаются на пути в царство теней. Бэнгс выпустил сборники рассказов «Дух воды и другие» (The Water Ghost and Others, 1894), «Привидения, которых я знал, и некоторые другие» (Ghosts I Have Met and Some Others, 1898), «Сливовый пудинг» (Over the Plum-Pudding, 1901), «Выдумки идиота» (The Inventions of an Idiot, 1904), а также более крупные произведения «Алиса в Заморочье» (Alice in Blunderland, 1907) и «Автобиография Мафусаила» (The Autobiography of Methuselah, 1909).

Все говорили, что это совершенно уникальная история, и это был тот редкий случай, когда все были правы. Сам барон Гумпфельхиммель ничего на этот счет не говорил — по двум причинам. Первая причина заключалась в том, что никто не посмел спросить его мнение по этому поводу, а вторая — в том, что он был слишком горд, чтобы высказывать свое мнение по какому бы то ни было поводу, если его не спросили. Самое грустное в этой истории — привычка барона постоянно смеяться, что бы ни случилось, и это было тем грустнее, что смеялся он с самого первого часа своей жизни. Он смеялся в момент своего рождения, смеялся в церкви, смеялся дома. Когда отец шлепал его за это, он умирал от хохота, когда он болел корью, то не мог удержаться от веселого хихиканья.

Это было странно — в особенности потому, что Руперт фон Пепперпотц, предыдущий барон Гумпфельхиммель и отец Смеющегося Барона, как его прозвали, ни разу не улыбнулся с первого часа своей жизни и до последнего дня. Но страннее всего было то, что при всей его серьезности он был гораздо приятнее в общении, нежели нынешний барон с его смешливостью.

— Что бы это могло значить, как вы считаете? — спросила однажды фрау Эренбрайтштайн Ганса Памперникеля, личного секретаря ее мужа.

— Не могу вам это сказать, — отвечал Ганс. — И у меня есть на то очень веская причина, — добавил он со значительностью.

Таинственность молодого человека подогрела любопытство почтенной дамы.

— Что же это за причина, Ганс? — спросила она.

— Причина в том, — ответил Ганс, понизив голос до шепота, — что я не знаю этого.

Заметим кстати, что именно поэтому все считали Ганса Памперникеля таким умным. Он никогда не делал что-либо без причины и всегда охотно ее раскрывал.

— Говорят, — продолжала фрау Эренбрайтштайн, — что когда прошлой зимой во время охоты на медведей барона сбросила лошадь и он сломал ногу и два ребра, то их никак не могли вправить, потому что он непрерывно корчился от хохота. Я же, по правде говоря, не вижу ничего веселого в переломах ног и ребер.