Карина Демина - Семь минут до весны (СИ)

Инстинкты были сильны.

Они не позволили оставить отродье. И вернули Ийлэ в нору.

Они отзывались на плач. И заставляли брать хнычущее существо в руки… раз за разом, день за днем… а потом неожиданно наступила осень.

— Я… — Ийлэ облизала губы, осознав, что еще немного и погибнет от жажды. — Я привыкла к ней и… и все равно ненавидела. Смотрела на нее и не понимала, почему она здесь… а когда нору затопило и нам пришлось уйти, то… я ее оставила. Не в норе… на поляне оставила. Там еще пень был…

…дождь прекратился, но лес все равно пропитался водой. Ноги проваливались в сырой ковер мха… и листвы… иглицы… капало с ветвей, и одежда, точнее то, что осталось от одежды, промокло насквозь.

Холодно стало.

Ийлэ тянула силы из леса, и он делился, вот только сил этих у него оставались крупицы.

— Я просто положила ее на пень и ушла.

Первый шаг самый сложный.

Ийлэ долго не решается его сделать, все смотрит на тряпье, на белые ручонки отродья, которое впервые осталось одно и шевелится, крутит головой, пытаясь найти Ийлэ.

Хнычет.

Второй шаг… и третий, к стене можжевельника. Иглы скользят по лицу, смахивая воду… Ийлэ идет и идет, стараясь не думать ни об отродье, ни о пне… о том, что скоро лес пришлет кого-нибудь… и эта смерть — милосердней другой, которая от голода.

Молока у Ийлэ мало.

А будет еще меньше, потому что самой ей есть нечего…

— Ты вернулась, — шепот Райдо горячий, и руки его, и сам он, словно из огня сплетенный. — Ты же вернулась.

— Да.

— Почему?

— Не знаю. Я… я просто вернулась и все. Я ее ненавидела.

— Глупости.

— Нет. Ненавидела. И постоянно думала о том, что она — обуза… и полукровка… и проклятье мое, что если она умрет, то мне станет легче.

— Думала, но ведь не оставила. Ийлэ…

— Я не хочу опять, — она все-таки выпуталась из кокона одеяла. — Понимаешь? Я… здесь я с ней… и я не люблю ее. Я должна бы, потому что она моя дочь… а я не люблю.

— Неужели?

На его лицо ложатся отсветы пламени, и шрамы скрываются в них.

Каким бы он был без шрамов?

— Ты ее не любишь, но не бросила… а когда оставила, то вернулась. Не любишь, но рискнула забраться в дом… и силой, полагаю, делилась?

Делилась.

Молоко вдруг исчезло, наверное, потому что самой Ийлэ есть стало нечего. Уснувший лес не отзывался, и она грызла клейкие сосновые почки, и кору, и пару раз натыкалась на поздние грибы, которые ела сырыми. Но еды было слишком мало.

И отродье все чаще погружалось в сон, а нить ее жизни становилась тонкой, хрупкой.

— Делилась… у тебя самой этих сил не было, а ты все равно отдавала. И защищала ее… я же помню… ты была готова броситься на меня.

— Нет. Я… я думала, что могу уйти…

— Но не ушла.

Наверное.

И хочется поверить ему, что она, Ийлэ, вовсе не та дрянь, которой она сама себе представляется, но это же ложь. А отец говорил, что нельзя врать себе.

— Я не люблю ее, — упрямо повторила Ийлэ, укладываясь в постель. — Я… привыкла к ней и только, но не люблю так, как мать должна любить своего ребенка.

— А как должна?

— Не знаю. Не так, как…

— Не так… и не этак… любовь, она ведь разная бывает.

— Откуда тебе знать?

Он пожал плечами.

— Моя мать любит нас… всех любит, но порой ее любовь — как удавка…

— Зачем ты…

— Моя очередь говорить, а ты закрывай глаза, нелюбящая… тебе отдохнуть надо, нам всем надо отдохнуть. Так вот, моя матушка… она точно знает, какой должна быть идеальная семья. Все роли расписаны и распределены… отец вот привык… старшие мои братья… и младшенький… если старшие еще как-то умудряются делать по-своему, то Кейрену она не позволяет. Он ведь еще маленький… взрослый, но маленький. И ничего в жизни не понимает. А как ему понять, если ему жить-то толком не дозволено? Он ее тоже любит и боится огорчить…

— И что плохого?

— Ничего. Пока ничего, но… матушка определяет, что ему делать вечером… как одеваться… куда ходить и с кем общаться. Если бы могла, она бы и работу ему выбрала такую, которая… соответствовала бы ее представлениям об идеальности. Но здесь уже у младшенького получилось свое отстоять. И квартирку он нашел, чтобы хоть как-то продохнуть от этой заботы. Да, матушка не со зла… любовь такая… только как по мне, это тоже неправильная любовь, когда ты навязываешь свою волю тому, кого любишь… и нельзя из-за любви к кому-то подчиняться, терпеть, как это Кейрен делает. А есть еще такая любовь, которая до гроба, чтобы умереть в один день…

— И что с ней не так?

— Не знаю… наверное, я слишком черствый, не понимаю, как можно уйти за кем-то, оставив, скажем, детей… или родителей… есть любовь, которая доводит до самоубийства… или до безумия… по-моему, она сама отчасти безумие… есть рабская… и снисходительная… и всякая вообще. Только правильной нет, идеальной.

— Ты меня утешаешь?

— Я тебя убаюкать пытаюсь. Закрывай глаза.

— Райдо… а если я проснусь и… и снова буду всех ненавидеть?

Он улыбнулся:

— Тогда мы заберемся на вершину той башни и вновь разведем костер. У меня тоже найдется, чего спалить… но ты не беспокойся, — он коснулся губами лба Ийлэ. — Огонь — честная стихия. Он не отдаст то, что взял однажды.

Часть вторая

Глава 1

Огонь и вправду оказался честной стихией.

Ненависть не вернулась, но и пустота, выжженная пламенем, не исчезла. Ийлэ ощущала ее дырой в груди, которую никто больше не видел. Эта дыра не мешала, нет, и порой Ийлэ вовсе забывала о ее существовании, но она… была.

Меж тем потянулись зимние дни.

Они походили друг на друга.

Вернулась кухарка, а с нею конюх и две женщины в черных вдовьих платках. Они скользили по дому призраками, оставляя после себя запах горя и камфоры. Ийлэ сторонилась людей.

А люди сторонились Ийлэ.

Она словно не существовала для них. И пускай, главное, что дом больше не мерз.

Камины.

И завтраки в гостиной, поскольку столовая слишком велика для троих. Нат и Нани, с которой он возится, будто бы с куклой. Райдо.

Ийлэ.

Игра в семью? Почему бы и нет.

В этой игре есть место книгам и клавесину. Руки Ийлэ неуклюжи, и игра получается неровной, но никто не обращает внимания.

Обеды.

Прогулки по двору.

Ужины… и долгие вечера.

— Расскажи, — Райдо устраивается на полу, рядом с Нани, которая подобному соседству лишь рада. Она моментально выпускает из рук погремушку и, пыхтя, вздыхая от натуги, пытается развернуться. Руки ее вязнут в толстой шкуре, но Нани упряма.