Наталья Рузанкина - Возвращение

— Очарование ночи, — послышался знакомый голос. — Вслушивайся в него, всматривайся, восхищайся, но не показывай своей слабости перед ним, и скрывай, что носишь в сердце Долину, скрывай. Ночь может быть беспощадной, особенно… такой красоты.

Хранитель по-прежнему был возле, но выглядел как путник, собравшийся в дорогу, и, похоже, теперь задумал покинуть их с Котом навсегда.

— Она… — тихо сказал Странник, и в глазах его еще плавилось разбитое бутылочное стекло на потемневшем от жары асфальте и легкие коричневые перепонки Ее туфель. Сам образ Её он мучительно боялся вспомнить, и вспоминал, сражаясь с самим собой, то выжженную солнцем, с какой-то дешевой пластмассовой заколкой прядь на худом загорелом плече, то конопляную позолоту скул, то отважный и мудрый взгляд египетских глаз.

— Ведь это была Она! Боже мой, но ведь Она совсем не изменилась! Тысячи лет назад, прижавшись к моему плечу, Она так же смотрела на Долину, уходящую от нас. Так Она смотрит и теперь, в этом зачумленном Городе, в лицо истинной Хозяйке Бала… Старик, ты называешь это подвигом, но это безумие. Моя потерянная, моя девочка-ребенок…

— Не бойся за Неё… Да, Она в городе призраков, но никогда не пленится ни одним из них и останется Победительницей, — Хранитель не спускал взгляд с ночного ручья. — Она, твоя Единственная, Она тоже идет в Долину, идет своим путем, и Ее путь горше, горше и труднее твоего. Ты будешь идти легендами, древними и чудными сказками, немного печальными, немного смешными и странными, и каждая легенда, к которой прикоснешься ты в пути, станет явью, единственной на свете реальностью. Она же будет идти по страданию, явью порой столь жестокой, что более слабые сошли бы с ума, продолжая ее путь. Но любая реальность, к которой прикоснется Она, будет побеждена Ею и станет прекрасной сказкой. Ибо она сильнее тебя, Идущий в Долину…

— Камни состарились и умерли, море покинуло свои берега за те тысячи тысяч лет, что суждено было провести мне в моей иссушающей тоске по Долине, и вот я вижу, что и Она пребывала в той же печали и страдала так же. Но ведь Она не виновата…

— Она не страдала, — умиротворенно улыбнулся Хранитель. — Память о Долине и о прошлых жизнях не коснулась души Её, лишь в этой жизни потревожил Её память Изумрудный свет минувшего рая. Она вспомнила о Долине, а вскоре вспомнит и о тебе, и отринет свой мир, и посмеется в лицо Хозяйке Бала, и пойдет к вам, воскрешая всё на своем пути. О, какая чудная и дивная сила дана Ей, Идущий в Долину, за Её кошачьей египетской красотой — тысячелетия мудрости и мужества! Ты любил Воительницу, Странник, и Воительница возвратится к тебе… Прощай.

Легкие шаги Хранителя смолкли в росистом тальнике. Луна поднялась выше, в перламутровых лучах ее холодно вспыхивала трава, листы замерли, будто нарисованные, во влажном тяжелом воздухе. Странник воскрешал свое прошлое, путешествуя по пылающим кругам памяти, но не в ад вели они, нет, они восходили к Потерянному Раю, на пороге которого, улыбаясь печально и всепрощающе, его ожидала Единственная. Сон сморил его на рассвете, тревожный, ознобный вначале, золотой и спокойно-глубокий — ближе к полудню. Во сне ему приснилась дорога и дивной красоты огнеглазый дракон — первое испытание…

Глава V

Очередной наискучнейший корректорский день подходит к концу. Татьяна Ивановна лениво шелестит рукописями преуморительных «сельхозников», Лерочка прилежно красится, из зеленоватых глубин аквариума, похожего на гермошлем, наш крохотный мирок презрительно созерцают скалярии, герани на окнах тоскуют по просторному и золотому закату. Но заката сегодня не будет, серая пасмурность за окном навевает такие же пасмурные мысли, вечер предполагается дымчато-пепельный, сонный, как причудливый зверь.

— Даш, дело есть! — Лерочка подмигивает мне изящно оттененным глазом, прикрывая другой перламутрово-глянцевой прядью. — Сегодня в семь в «Корибу». Придешь?

— «Корибу»! — беззлобно передразнивает Татьяна Ивановна. — Ох, свернешь ты когда-нибудь себе шею, ох, свернешь. Мимо этого «Корибу» днем-то пройти — жуть берет… Да вы к Сашке лучше б сходили, третий день человек на работу носа не кажет, небось с сыном что…

— Ага, пришла я как-то в эту ее Воронью слободку! — эффектно возмущается Лерочка. — Так в коридоре мне какая-то Яга на ноги плюнула!

— В лосинах небось была, — понимающе кивает Татьяна Ивановна.

— Не помню! Вонь, тараканы, какое-то корыто на плите булькает — коммунальный ад тридцатых! Она ж вдова вроде профессорская, а такой бомжатник…

— Наследство профессорское на лечение Тёмкино пошло, да всё без толку… Она ведь ненамного тебя старше, а уж седая наполовину… О, Господи, крест-то какой!

Кукольное Лерочкино лицо жалостливо кривится.

— А я его видела тогда, такой глазастенький, рыжий, улыбчивый — прямо солнечный зайчик! Рисует, рисует, рисует — все стены его картинками увешаны. Смеется, разговаривает — чудо, инвалиды ведь обычно злые, дерганые, и на коляске своей по коридору гоняет — класс! Я ему еще шиншиллу китайскую подарила, поющую, на батарейках… Ой, девочки, ну я сегодня и вправду не могу, шесть уже, а мне еще в парикмахерскую, я к семи еле успеваю, — начинает канючить Лерочка. — Даш, сходи без меня, купи ей по дороге что-нибудь, — Лерочка плавно-благородным жестом опускает на стол две мятые купюры.

— Никак спонсора поймала? — весело удивляется Татьяна Ивановна.

— Поймаешь их! Тетка пенсию вчера получила. В это время сволочное лучший спонсор — пенсионеры! — и Лерочка томно закатывает глаза, подводя губы сочной коралловой помадой.

— Даш, иди сюда, — Татьяна Ивановна протягивает мне коробку «Ассорти» и бутылку белого «Муската» — подарок одного из тех преуморительных «кандидатов с сельскохозяйственного», маловнятные исследовательские откровения которого она, редактор Божьей милостью, облекла в блистательную научную статью. — Чем могу… Денег-то не предвидится пока…

— И как ты еще живешь от зарплаты до зарплаты? — изумляется Лерочка. — Целый полк усатых-полосатых — их же кормить надо! В твои годы уж внуков нянчат. Это же…

— Заткнись! — обмирая от сказанного Лерочкой, шепчу я, но непоправимое уже случилось.

Воздух застывает в комнате призрачной глыбой и сквозь неподвижную толщу его я вижу, каким жалким, растерянным становится лицо Татьяны Ивановны, как темнеют, наливаются давней неизбывной болью близорукие беспомощные глаза.

— Дура! — выдыхаю я по адресу ошеломленной перламутрово-сверкающей Лерочки, двери распахиваются, и на пороге возникает крошечный старичок с обширной коричневой лысиной, в отвратительном костюме с блекло-бордовым галстуком — местный краевед Киселев. Краевед обрадованно устремляется к столу Татьяны Ивановны, картаво бормоча приветствия и потрясая дипломатом, скрывающим очередную порцию его ужаснейших исследований по истории нашего города.