Кэролайн Черри - Врата Изгнанников

— Только?

— Он может солгать мне. И как я узнаю? Как я узнаю, говорит он мне правду или лжет? Я не умею распознавать ложь в чужих словах.

— Ты что, собираешься обсуждать мои решения?

— Я не говорил.

Моргейн улыбнулась, легкий изгиб рта, серые глаза вспыхнули. — Ты человек и мужчина, он человек и мужчина. Вот что правда. Я ни то и ни другое; поэтому я не та, кому он поверит. Нет. Узнай, что привело его сюда. Обещай ему то, что ты можешь пообещать. Только… — Она вытянула руку и коснулась его ладони. — Мы не можем освободить его. Не сейчас. Ты знаешь, что я могу ему дать, а что нет.

— Знаю, — сказал он, и подумал, что давным-давно выбрал дорогу, которая привела его сюда — и еще внезапно подумал, как много стран проклинают Моргейн из рода Кайя за те смерти, которые она им принесла. Всю свою жизнь он пытался быть человеком чести и не лгать.

Но он выбрал идти с ней.

Когда Вейни вернулся к мужчине, тот сидел, опираясь спиной о дерево, и глядел на него намного более настороженно, чем раньше, глаза следили за каждым движением — грязная жалкая фигура, вот кем стал их гость при свете дня, с носа на белые усы падали капли крови, катились вниз на всклоченную бороду, на лице грязные разводы и шрамы, высохшая кровь на волосах и виске — напоминание о предыдущей ночи, решил Вейни. Скорее всего этим утром болели и руки пленника.

Но развязывать свои лодыжки он не стал. И съел каждый кусочек лепешки и бекона, вплоть до последней крошки. И что-то еще было в его лице, как если бы съев завтрак он почувствовал, что есть на что надеяться, хотя по-прежнему сильно сомневался в этом.

— Я расскажу тебе, — сказал Вейни, садясь на корточки перед ним и кладя руки на колени, — кто я такой. Я не держу на тебя злобы. Человек в темноте и охваченный лихорадкой — может делать самые странные вещи. Я думаю, что прошлой ночью все так и было. С другой стороны если ты выкинешь еще какую-нибудь глупость, которая будет грозить моей госпоже, я не колеблясь сломаю тебе шею. Ты понял меня?

Человек не ответил ничего. Совсем. Только усталые голубые глаза сверкнули из-под спутанных волос, и от его зловония было трудно дышать.

— Мне кажется, что ты воин, — продолжал Вейни. — И не хочешь быть грязным и сумасшедшим. Поэтому мы сейчас спустимся вниз к воде, я дам тебе масло и целебную мазь, и помогу привести в порядок твое лицо, чтобы миледи могла поглядеть на тебя. Ну, ты понял меня, парень?

— Понял, — слабым голосом ответил пленник.

— И еще, ты должен знать, — сказал Вейни, вынимая Клинок Чести, короткий ритуальный меч, всегда висевший у него на поясе, и начиная распускать узлы веревки на ногах человека, — миледи очень хорошо стреляет из своего оружия, которое тебе лучше не видеть. Это на случай, если тебе захочется на меня напасть. — Он развязал последний узел, снял кожаный ремень и убрал его к себе в свой пояс. — Готово. — Потом осторожно коснулся распухшей правой ноги пленника. — Да. Это воспаление до добра не доведет. Ты можешь ходить? И как тебя зовут, парень?

— Чи.

— Чи. — Вейни встал, взял его за руку и поставил пленника на ноги, придерживая его так, чтобы весь вес приходился на левую ногу. — А меня Вейни. Нхи Вейни и также Кайя, но Вейни вполне достаточно, если мы не в зале замка. Вот так. Пошли к воде. Предупреждаю тебя, она холодная. Я бы тебя вымыл прошлой ночью, вместе с твоей одеждой, но так уж получилось. Давай, быстрее. Я спущу тебя вниз к воде. Я обязательно спущу тебя вниз к воде — или твое тело. Ты слышишь меня?

Судя по мгновенному блеску в глазах мужчины, в его голове промелькнула мысль о побеге; но потом, судя по всему, его мысли резко изменились, во взгляде мелькнул страх — этот самый Чи явно не дурак. Но Вейни отошел от него, вернувшись к костру за своей сумкой.

— Поосторожней с ним! — резко сказала Моргейн, когда Вейни наклонился к своему мешку, лежавшему рядом с ней. Ее глаза не отрывались от пленника. Но он и не сомневался в этом, поворачиваясь к пленнику спиной.

Вейни пожал плечами, на мгновение присел и встретился с ней взглядом. — Ты сказала, чтобы я действовал так, как хочу.

— Не глупи.

Он глубоко вздохнул. Она освободила его, ненадолго, а сейчас опять хочет сковать по рукам и ногам. Обычно она так не делала, и его больно кольнуло. Ясно, что ее что-то тревожит, быть может волнуется за него. — Лио, истощенный человек, хромающий на одной ноге и ниже меня ростом, ничего не может со мной сделать. Да еще при свете дня. И когда ты не сводишь с него глаз.

— Мы не знаем этот мир, — прошипела Моргейн. — И мы ничего не знаем его возможностях.

— Никто и ничто не пришло к нему на помощь на вершине холма.

— Ты слишком самонадеян! Все может быть. В чужом мире невозможно предвидеть все. Мы до сих пор не знаем, кто он такой.

Ее страстность вселила в него сомнение. Он укусил себя за губу и выпрямился. В любом случае он не спускал глаз с человека, за исключением нескольких мгновений, когда говорил с ней; но, похоже, это пустая отговорка, только для того, чтобы поспорить, тем более, что она прошлой ночью уже просила его быть поосторожнее. Кроме того он и сам пришел к такому же мнению. Бывали случаи, и не раз, когда он спорил с Моргейн, но сейчас не то время: они рискуют потерять пленника.

— Обещаю, — сказал он. — Но пока я с ним не спускай с меня глаз. Пока ты меня видишь, все будет хорошо.

Он выбрал одно из своих одеял, которым пользовался, чтобы обсушиться, взял свою седельную сумку. Потом он спустился с холма, задержавшись на мгновение только для того, чтобы ласково потрепать Сиптаха по плечу: огромный серый и белая Эрхин паслись на травянистом склоне, настороженно поглядывая по сторонам.

Не слишком-то честно использовать спрятанное оружие, одновременно претендуя на благородство; но Моргейн — как она сама сказала — не собиралась давать пленнику и тени возможности. Не слишком-то честно, тоже, испытывать перепуганного насмерть человека, искушать его возможностью побега, проверять намерения: вполне достаточно держать его под надежной охраной, чтобы спасти ему жизнь. И, может быть, жизнь многих других.

Но человек никуда не побежал — пока Вейни говорил с Моргейн и шел по дальнему склону холма, он удовлетворил свои естественные потребности, и, хромая, спустился вниз к воде, и все это время он не осмелился исчезнуть из их поля зрения или затеряться между ветвей. Это обнадеживало. Дойдя до края ручейка Чи с трудом, преодолевая боль, наклонился и стал пить.

— Помойся, — сказал Вейни, бросая на траву позади него свернутое одеяло. — Я посижу здесь столько, сколько тебе надо.