Кирилл Алейников - Умирать вечно

Однако, когда я мог самостоятельно ходить и первым делом воспылал желанием выбраться из опостылевшего уже подвала на свет божий, Петр Васильевич попридержал меня за рукав выстиранной куртки и заставил присесть на койку.

— Сынок, позволь мне сначала кое-что тебе рассказать. Боюсь я, ты не знаешь некоторых дел, произошедших за последнее время. — Петр Васильевич впервые показался мне несколько смущенным. Слова он подбирал долго и аккуратно. — Видишь ли, тебе невдомек, отчего я супротив твоей воли иду, не вызываю власти или же медиков. Но не со зла и тем более не по умыслу какому я это делю. Поверь мне, сынок, если бы прежние времена были, я прежде позвонил бы в «скорую помощь», а они уже и с милицейскими связались бы. Но прежние времена были прежде, о чем и говорится в слове. Ныне совершенно иные дни текут… Даже на знаю, как и с чего тебе начать разъяснение…

— Начните с начала, пожалуй, — посоветовал я.

— Да вот начала-то как раз не видать уже. Потерялось-то начало в хаосе…

— Вы меня пугаете, Василич, — признался я, обращаясь к старику по-свойски, попривыкнув к его обществу и его заботам. — О прежних временах, в частности… Знаете, я тут пока лежал у вас, много чего передумать успел. В том числе и заваруху, в которой оказался. Тоже, знаете ли, заметил некие странности в окружающей действительности, будто бы… на запах эти странности чую. Но теперь вы в открытую, доселе молчав, начинаете говорить о каких-то прежних временах. Может, вы про советскую власть?

— Да коли была бы советская власть-то ныне, я был бы счастлив, Витёк. Но советская власть отошла в такое недосягаемое прошлое, что ужо и не вспоминается-то вовсе. Нет, сынок, сейчас я толкую о другом.

Смятение на лице Петра Васильевича меня поражало более, нежели реабилитация в подвале и отказ со стороны старика вызывать помощь получше его дедовских ухаживаний. Я уселся на койке, затребовал сигарету и раскурил ее. Сизый и удушливый дым «Примы» начал собираться под прокопченным потолком облачком, облачко то нехотя плыло в сторону дверного проема, чтобы затем исчезнуть навсегда где-то в катакомбах под школой.

Я знал, что моя «палата» находится в том же районе, где и моя квартира, шутки ради или же по злому умыслу непонятно кого занятая непонятно кем. Без внимания оставлять данный вопрос я никак не собирался, уже строил в уме разговор с участковым, прокурорами, судьями, адвокатами. Ну, я тебя посажу, гнида черноокая! Я тебя упеку куда надо! Будешь сидеть там долго и счастливо за то, что прострелил мне бок. Долго и счастливо, гнида! Захотелось поселиться на чужой жилплощади — поселишься. Только не на моей, а на государственной…

До сих пор терзали сомнения, что предпринять в отношении старика Галина. Явного зла он мне, конечно, не делал, но отказ вызвать «скорую» или ментов — серьезная вещь. Ведь я мог же и умереть в этом распроклятом подвале, да и непонятная история с квартирой…

Будь проклято все на свете, мать твою!.. Я ничего не могу понять… Мысли как будто вареные, еле-еле копошатся в черепе, и нужных идей все не возникает…

И этот запах…

Я давно заметил странный запах, присутствующий в подвале, но явно ему не принадлежащий. Очень трудно, знаете ли, описать запах чего-то, что ты не знаешь, никогда не видел и даже никогда не слышал о чем. Запах то ли фиалок с паленой резиной, то ли… копченого мяса. Звучит странно: как это фиалки, пусть и с резиной, могут пахнуть словно копченое мясо, но вот именно так мне и представлялся этот непонятный аромат. Однажды я спросил у Петра Васильевича, чем же так пахнет в подвале. Он ничего не ответил, как обычно. Он редко отвечал на мои вопросы вообще, а на вопросы, касающиеся внешнего мира — и подавно.

Полчаса спустя я понял, что это был за запах…

— Ладно, как бы там ни было, мне пора. Спасибо, Василич, что не дал подохнуть. Я не забуду этого, старик.

Галин сильнее сдвинул густые брови, так что они стали смотреться единой полоской от левого виска до правого. Молча наблюдал он, как я поднялся с койки, поморщился от стреляющей боли в боку, как натянул куртку на исхудавшие за последнее время плечи. Как обулся в отчищенные от грязи кроссовки, местами уже рваные, выцветшие, словно кроссовкам было, по меньшей мере, лет пять.

— Перед тем, как ты уйдешь, я хочу кое-что тебе показать, Витёк.

Старик отечески помог застегнуть куртку, проверил, не забыл ли я чего, и первым вышел из комнаты. По сухому, чистому почти подвалу школы мы двинулись к выходу. Массивная железная дверь тихо скрипнула, отворилась, впуская холодный воздух.

Я широко раздул ноздри, вдыхая подзабытый уже осенний мороз. На улице царила ночь, темная, непроглядная, чуждая электрическому свету. Такая ночь может быть только на окраинах городов, в никому не нужных спальных кварталах. В центре ночь иная…

— Иди за мной.

Петр Васильевич потянул мой рукав, увлекая в сторону. Мы обошли трехэтажную коробку школы, довольно обшарпанную, будто бы заброшенную. Затем — железная лесенка прямо на крышу школы. Я повернул голову туда, куда всмотрелся старик, и…

— Вот что я хотел тебе рассказать-то, Витёк, — дрожащим голосом произнес Петр Васильевич. — Вот что хотел показать-то…

Наверное, прошло минут пять, прежде чем я смог нормально думать. До этого срока мысли будто оборвались в голове, будто выключил их кто-то. Ведь картина, представшая перед моим взором, была не просто удручающей или кошмарной. Она была невозможной!

С крыши школы хорошо просматривались городские кварталы чуть ли не до самого горизонта. Поначалу я не мог понять, как такое возможно, ведь школа невысока. Потом до меня дошло… Однако же прежде я заметил не горизонт, а первый план, на котором слева и справа царил хаос разрушений. Панельные многоэтажки стояли мертвыми скалами, частично обрушившиеся, частично скособоченные, готовые вот-вот развалиться под собственным весом. Луна, дико кричащая из-за рваных белесых облаков, иногда бросала достаточно света, чтобы я мог как следует разглядеть пустые глазницы окон, а там, где еще остались стекла — сверкающие яростно и злобно. Где-то из обгрызенных стен торчали скрюченные пальцы арматуры, груды бетонных обломков, кое-где припорошенные легким снежком, застывшими навеки волнами извивались от здания к зданию. Взлетающие до небес полуразрушенные дома, как остовы исполинских кораблей, нависли надо мною, над стариком, сочувственно щурящим глаза, над школой, непонятно как уцелевшей в море руин. В искореженных водопроводных трубах, тут и там «проросших» бамбуковыми зарослями, подвывал ветер.

Куда не переводил я взгляд, везде натыкались глаза на одно и то же, внешне, может, и различное, но абсолютно одинаковое по внутреннему содержанию, по смыслу. Разрушенные многоэтажные дома, некогда заселенные людьми термитники, чудом не обрушившиеся полностью; крошево бетона и кирпича, стекла и пластика, металла и дерева — остатки жилых квартир, ставшие могилой для своих обитателей; белесые снежные шапки на кучах обломков, испещренные рытвинами, впадинами, котлованами, все той же арматурой; ворохи бумаг, забитые ветрами под плиты и в ложбинки между курганами бетона… Везде — руины, руины, руины… Не квартал, не район — город стал одним огромным кладбищем техногенной цивилизации, раскопанными зачем-то Помпеями двадцать первого века. Город перестал существовать.