Павел Буркин - Кровавый рассвет (=Ветер, несущий стрелы)

  Неудивительно, что местная Империя и ее, по земным меркам примитивная, техносфера, просто не пережили Катастрофы, равно как и большинство населения. Удивительно, что уцелел хоть кто-то. А теперь на руинах державы возникло несколько королевств помельче во главе с бывшими наместниками. Самым сильным, удачливым и, похоже, умным был король народа алков, некий Амори. После смерти отца унаследовав пост наместника, он понял: Империи настал конец, если отделиться, она не сможет поставить бунтовщиков на место.

  - Все, хорош болтать, - произнес мужичок, оборвав собственный рассказ. - Раз, два - взяли!

  Последнее бревно грохнулось на телегу. Напарник взял лошадь за поводья, скомандовал: "Н-но!" - и телега тронулась в путь. Лошадь? Наверняка какой-то особый вид, лишь внешне напоминающий привычных копытных зверей. О том, что он в другом мире, напоминала странная форма ушей да какое-то непривычное, тоном более высокое, ржание. Впрочем, Михалыч, дитя технотронной эры, не смог бы сказать наверняка... Наверное, лучше бы называть их обтекаемо - например, "скакунами".

  После "Волги" такой "транспорт" казался смешным - и правда, что бы сказал мужичок, если бы какое-нибудь зелье закинуло его на обочину магистральной трассы в России? Но здесь он был вполне даже современным: по словам дровосека выходило, что многие крестьяне тащили бы такие бревна на горбу. Далеко не всякий мог похвастаться лошадью и самодельным деревянным плугом, который не столько вспахивал, сколько царапал землю. Основным орудием на сколенских полях была мотыга.

  Весной Михалыч попал как раз к пахоте, и в первые дни с непривычки чуть не помер: перелопатить грубо откованной мотыгой несколько гектаров земли предстояло в пять дней. Не одному, конечно, на общинное поле вышло, наверное, все взрослое население деревеньки. Но сколько их было - с бабами, подростками, стариками, способными хоть на что-то? Человек пятьдесят, не более. А весной, в месяц Секиры, день год кормит. Стоит хоть немного припоздниться с пахотой, севом, а потом и жатвой - и можно быть уверенными: половина ребятишек следующего лета не увидит. Это тебе не Россия со складами Госрезерва. Тем более - не Штаты или СССР. Никто тут помогать голодающим не будет. Разве что работорговцы, и то... небескорыстно. А уж если попали в беду гонимые сектанты...

  Потому работать приходилось не щадя себя, будто сражаясь на краю обрыва. При удаче обрыв мог чуть отодвинуться, мог даже ненадолго скрыться из виду - но стоит чуть расслабиться, как снова окажешься на краю.

  А отхожие промыслы? Отец Михалыча родился в богатом селе на Брянщине, где благодаря черноземам можно было прожить и одним хлебопашествам - но и там при царе, говорили родители, что ни зима, мужики отправлялись на фабрики и стройки. Может быть, нечто подобное было и тут... Вот только в первом же городе почитателей единого бога связали бы и тепленькими передали властям, а те без затей отправили бы на костер. Даже если бы местные властители провозгласили веротерпимость, после гибели Империи на руинах городов едва теплилась жизнь. А в деревнях и своих едоков было достаточно.

  Телега ехала по едва заметной колее, поскрипывая колесами. Глухо били в землю копыта скаку... "лошади" - все же привычнее, а разница почти неощутима. Напарник думал о своем и молчал, а что занимало лошадь, никто и не догадывался. Михалыч машинально переставлял ноги, руки так же машинально придерживали бревна: местные веревки никакого доверия не внушали. Лес вокруг жил своей жизнью, ему не было дело до крошечного обоза. Ничто не мешало снова и снова прокручивать в голове последние впечатления, сопоставляя их с обрывками школьных знаний по истории.

  Со школьных времен, благодаря учителю истории, у Михалыча средневековье ассоциировалось с натуральным хозяйством. Но только тут, в отрезанной от мира лесной деревеньке, он прочувствовал всю прелесть "полного хозрасчета". Крошечный, замкнутый мирок - деревню - обступает огромное, местами враждебное, местами просто равнодушное, пространство. В просторечии его именовали Лесом. Община предоставлена сама себе, выживание людей зависит только от них, но в гораздо большей степени - от того, что окружает мир-общину.

  От земли и воды, от пчел, опыляющих растения, как и на Земле. От дождей и от солнца. От полевых вредителей. От своевременного чередования зимы и лета, наконец. Малейший сбой в искони сложившемся порядке жизни - и в деревеньку снова придет кошмар, называемый зловещим словечком "мор". Нет, не уютной пасторалью оказалась жизнь подлесной деревеньки, а вечной борьбой за существование. Борьбой у края пропасти...

  ...Запах Михалыч почувствовал еще до того, как показался край общинного поля. Точнее, первой была лошадь, она уже пофыркивала и сама замедляла шаг. Потом забеспокоился напарник. Его зычное:

  - Тпр-ру-у-у! - и вырвало Михалыча из плена мыслей.

  - Что такое?

  - Запах. Чуешь?

  Только теперь Михалыч принюхался. Вроде бы они люди, и он - человек. Но, видно, и правда что-то отнимает жизнь в каменных джунглях, а еще в мирной стране. Отцу, штурмовавшему Ржев, освобождавшему Смоленск и бравшему Кенигсберг, этот запах сказал бы о многом. Но уже сыновья ветеранов не знали, как пахнут сгоревшие деревни и разучились бояться этого запаха. На месте Михалыча отец насторожился бы первым. А уж увидев поднимающиеся на месте деревни жирные столбы черного дыма...

  - Уходить надо, - произнес мужичок. Похоже, у него-то с этим страхом все было в порядке: забыл даже о родне. Конечно, детей у напарника не было, а жену давным-давно схоронил - но в отрезанной от мира деревеньке каждый приходится кому-то кем-то. Ему было еще легче, он не родился и не вырос в этой деревне. И все-таки стоит задать мужику вопрос:

  - Ты бросишь родных?

  - А чем мы поможем, мы - не воины!

  И то верно. Стоило пару дней поработать в поле, и Михалыч многое понял о мире, в котором приходится жить. После целого дня в поле не оставалось сил даже поесть. Куда уж там учиться боевым искусствам! Но ведь и орудовать мечом, быстро и метко стрелять из лука куда труднее, чем бить из автомата. Навык рукопашной, рассказывал инструктор еще в армии, теряется за месяц без тренировок. В мире, где нет ни огнестрельного оружия, ни фабричного производства, человек может быть лишь кем-то одним. Или - или. Соответственно, и детей своих научить чему-то одному. Вот когда появятся общедоступные университеты или хотя бы приходские школы, когда появится оружие, способное уравнять солдата-срочника и воина с пеленок, мануфактуры с разделением труда - тогда да, у людей начнут возникать мысли типа: "А чем я хуже?" И то - не сразу, а через век-два.