Василий Шахов - Тень Уробороса. Эпоха лицедеев

Знакомый запах, знакомое прикосновение.

— Не надо так… — шепнул он и прикусил губу, молясь, чтобы она не послушала эту просьбу.

— Я разбила к чертям, в крошево, эту проклятую «муху», — все еще горя отчаянием своей смелой выходки, сообщила Сэндэл. — И еще… мне очень хреново с похмелья. Полечи меня! Ты ведь умеешь…

А рука ее упрямо ласкала его, становясь все увереннее и настойчивее. На этот раз Элинор успел уловить тот момент, когда исчезают все мысли…

Не желая, чтобы он снова опомнился и в соответствии с каким-то своим дурацким внутренним кодексом пошел на попятную, Сэндэл вскочила:

— Я разбила эту тварь, ты понимаешь? И забудь, слышишь, Эл? Я не могу больше… так… Пусть завтра мне хоть голову оторвут, но… — она лихорадочно завозилась в простынях, направляя его, а потом плавно, с нажимом, подалась вперед. — Пусть!.. — и начатая фраза оборвалась их общим сдавленным криком.

Элинор невольно прогнулся навстречу Сэндэл. Он чувствовал все и за себя, и за нее. Одновременно. Так же явственно, как за себя, но это было совсем другое. Незнакомый, приятный до самозабвения зуд, горячий, пульсирующий гейзер, что бьет снизу — и в самое сердце… Это были ее переживания. В своих он пока не разобрался…

Фаустянин понимал все желания Сэндэл, будто сам был ею.

Она стонала и задыхалась, то отклоняясь назад, то бессильно падая Зилу на грудь, чтобы впиться поцелуем в его губы. Когда же внутри нее становилось еще более горячо и сжимающе-тесно, юноша испытывал ее собственный экстаз. И, воспринимая невысказанную просьбу Сэндэл не прекращать, ни в коем случае не прекращать это, он входил в нее сильнее, глубже, но сдерживал себя, точно хотел вовсе отогнать прочь запретный миг.

— Я умру! — прошептала она, в очередной раз слабея. — Ты… Всё! Хватит, Эл! У меня нет больше сил…

Только тогда он выпустил рвущуюся на свободу энергию — и абсолютно потерял ощущение реальности. Пронизанное непрерывными, бурными, словно вспышка на солнце, конвульсиями, тело внезапно пропало для него. В тот миг их миры были едины. Вернее, он растворился во вселенной Сэндэл, прекратил существовать. Отдал ей все…

…Они пришли в себя нескоро. Полузабытое чувство покоя возвращалось. И вместе с блаженной усталостью появилось что-то еще. Новое. Хорошее, свежее, необъяснимое…

Сэндэл подняла голову. Элинор молчал, глядя на нее своими лучистыми серыми глазами.

— Как? Откуда? Где ты смог научиться всему этому? Ты ведь, Эл… ты… никогда прежде… да?.. Я люблю тебя, фаустянин! Я люблю…

Он прикрыл ладонью ее губы. Сэндэл соскользнула и притулилась сбоку, головой у него на плече.

— Я не понимаю, — шепнула она. — Ты как будто чувствовал меня… насквозь видел…

Только тогда Элинор догадался, что и это «видеть насквозь» — его очередная странность. Что далеко не все умеют ненадолго становиться «не собой», проникая в душу другого человека. А для Зила все это было так же естественно, как чувствовать нюансы жизненной силы вокруг живого тела…

— Прошло твое похмелье? — тихо засмеявшись, спросил он: ему не хотелось сейчас ничего объяснять, не хотелось разрушать разумом волшебную музыку в сердце.

— Угу. Но смерть до чего хочется спать!

Сэндэл замурлыкала, сообщив еще, что у него глаза будто звезды, устроилась поудобнее и едва слышно засопела ему в ухо.

А Зил думал о том, что очень скоро их погрузят в гиперпространственный сон, а затем… Дальше думать не хотелось. Горькое осознание. Еще более горькое оттого, что всего четверть часа назад им было так несказанно хорошо. Наверное, это расплата за счастье. Если маятник сильно качнулся в одну сторону, то он обязательно качнется и обратно. Вот о чем предупреждал мудрый Агриппа, когда учил отроков-монахов преображать тантрическую энергию в творческую, а разрушительную — в созидательную!

«Если ты однажды что-то возьмешь у этого мира, ты должен будешь отдать, и немало. Может быть, лучшее, что у тебя есть. Это закон», — сказал тогда магистр, успокаивая подростка-Элинора, перепуганного чудачествами собственного (но ставшего вдруг будто бы чужим) тела.

Берешь — отдай…

Сегодня они качнули маятник. Но оно того стоило!

По внутренней системе оповещения прозвучали слова о том, что до прибытия осталось семнадцать часов.

Пассажиры просыпались в своих ячейках. Самой первой мыслью Элинора была та же, с которой он погрузился в сон: еще немного — и они с Сэндэл вновь окунутся в чуждый, ледяной мир Антареса. Освещенный ярким Тау, омываемый теплым и ласковым океаном, шумящий тропической листвой, но выжженный изнутри и оледенелый.

Сэндэл уже не таилась. Она с вызовом смотрела в любопытствующие физиономии знакомых VIP-персон и нарочно появлялась в самых людных местах катера. Ее выходка со стриптизом запомнилась всем, как вчерашняя, потому что недельный сон промелькнул для пассажиров точно мгновение.

А вот Антаресу пришлось немало похлопотать, заботясь о том, чтобы компрометирующие жену записи журналистов не увидели свет. Пусть, в отличие от былых времен, такая информация не вызвала бы ажиотажа в обществе, но и наблюдать гадливые улыбочки знакомых дипломат не желал. Как там говаривали в древности? «Жена цезаря вне подозрений»? Вот-вот!

— Что это? — Сэндэл уже давно хотела спросить Элинора о происхождении свежего рубца на его груди, но прежде не решалась, чтобы не отпугнуть. — Стигмата?

Отвернувшись, фаустянин быстро застегнул рубашку:

— Нет, не стигмата. Я недостоин быть отмеченным святыми знаками, и у меня ее быть не может…

Она спрыгнула с постели и поймала его за руку:

— Так что же это в таком случае, Эл? Или ты мне не доверяешь?

— Зачем ты так? — укоризненный взгляд Зила не смутил ее, и Сэндэл продолжала требовательно смотреть ему в глаза; молодому человеку не оставалось ничего, как сдаться. — Просто уже скоро пересадка… Ну хорошо… — он сел на край кровати. — Мне часто снится сон — Всадник в желтом плаще, верхом на огненном коне. Мы сражаемся, но он всегда убивает меня ударом в сердце… Когда я просыпаюсь — рана остается…

— Максимилиан говорил, что стиг… что рана появляется у тебя и во время экспериментов. Это разве не связано?

Элинор сжал губы. Он и сам много раз думал об этих совпадениях, но к окончательному выводу так и не пришел…

7. Первое задание

Последующие полтора года ничего особенного не случалось. Зил неприятно удивлялся затишью, повисшему над поместьем Антареса. Интуиция подсказывала ему, что это очень дурное предзнаменование.