Пол Макоули - Паутина

— Полагаю, британские политики не читают на французском или на немецком.

— Равно как на валлонском или фламандском. Они покупают залежавшиеся романы Джеффри Арчера по жуткой цене и читают их, уединившись за столиками в дешевых пиццериях. И еще… Я видела сказочную свадебную процессию. Двадцать человек набилось в два открытых авто, треща хлопушками и дудя в свистки.

— Не очень-то по-бельгийски. Что случилось с прославленной бельгийской угрюмостью?

— Думаю, секрет в том, что никто не говорил бельгийцам об их ужасной репутации жутких зануд… Невеста была в игривом белом платье-мини и придерживала фату, потягивая шампанское из бутылки.

— А работа как?.. — чуть помедлив, спросил я.

— Все та же долбаная неопределенность… А ты что делал, Диксон?

— Да так… Навестил могилу бабушки. Читал газеты. Съел скромный ленч из салата и сухарей. Пробежался.

— А нога?

— Нога в порядке. Наверно, эта нога переживет меня. — Я постарался сказать это как можно небрежней. — А потом меня вызвали на работу.

— Как несправедливо! В выходной.

— Никого другого рядом не оказалось. Пит Рейд послал меня…

— Это тот Пит Рейд, который с моралью пещерного человека и бесконечными перерывами на ленч?

— Он самый.

— И тебя выбило из колеи это задание?

Я перенес трубку от правого уха к левому. Архимед наблюдал за мной. И Джули наблюдала. Через Архимеда. Через его глаза-камеры.

— Удовольствия было мало, — осторожно ответил я.

Я рассказал Джули о трупе девушки, о выпотрошенных компьютерах и веб-камерах…

— Я все упаковал и послал в Т12. Завтра техники займутся этим.

— И теперь ты размышляешь над убийством и пьешь пиво?

— Без пива никак. Здесь очень жарко.

— Расслабляешься, Диксон?

— Крыша уже потихоньку съезжает, — признался я.

— Из-за убийства? Все так скверно?

— Я не видел тела, но там было жутко. И интригующе. На какой-то миг я почувствовал, что опять занят настоящей полицейской работой.

Мы проговорили с полчаса.

Джули часто ездила в командировки: на день, на два, на неделю. Но мы не теряли друг друга. Звонки. Электронная почта. Она посылала мне снимки цифровой камерой, которая размерами не превышала мой большой палец, а интеллектом превосходила иную собаку. Мы говорили для того, чтобы говорить. Просто как добрые друзья. И тут мобильник запищал, сигнализируя, что на очереди еще один звонок. Ник Фрэнсис. Мы с Джули попрощались.

— Я хочу заказать тебе выпивку, дружище, — начал Ник.

— А что такое?

— Давай сперва угощу.

— Где обычно?

— Я там буду через полчаса.

Было восемь вечера. Воздух жаркий, настроение гнетущее. Рыбак уже сматывал удочки. Буквально сматывал. Лебеди уплыли куда-то на ночь. Я двумя глотками допил пиво, запер квартиру, вывел свой «мини» и покатил в Ислингтон.

Нашел уголок в баре «Голова» и купил пинту «Кроненбур-га». «Голова» летом популярна — здесь есть терраса, где можно посидеть под большими полотняными зонтами и понаблюдать, как люди слоняются по старому рынку. Мне в «Голове» нравилось, потому что там имелся большой старомодный квадрат центрального бара. Можно облокотиться и, потягивая пиво, поглядывать, что творится вокруг, как, собственно, и положено в приличных питейных заведениях.

Сегодня все было как обычно: народ из ближайших муниципальных домов по одну сторону бара; крепкий коктейль типов из медиа, торговцев антиквариатом и случайных посетителей — по другую. Джой Джонс, один из старейших завсегдатаев, собирал стаканы со столов, чем, как правило, зарабатывал две бесплатные порции. Эрни Митчелл, бывший грабитель банков, ныне более чем пенсионного возраста продавец кофе и круассанов у станции метро «Эйнджел», как обычно сидел у самой двери. Когда мы встретились взглядами, он коснулся двумя пальцами лба.

Ввалился Ник Фрэнсис, хлопнул меня по плечу, заказал «Кроненбург» взамен пинты, которую я почти прикончил, и бутылку мексиканского пива «Сол» для себя. Жуткий на вид парень, если не знать его поближе, со щетиной байкера (заметное усовершенствование после цыганской челки, зачесываемой назад, и болтающихся косичек, каковые он носил большую часть 1990-х, или же предшествовавшей им прически бедного белого афро, из-за которой его голова походила на разрезанный пополам гриб), с кольцами в ушах, в носу и у бровей, вертикальной полоской бороды под нижней губой, нагой грудью под безобразным черным кожаным жилетом и с черной татуировкой на обнаженных руках. На самом деле он застенчив, приветлив и мил, примерный супруг и гордый отец двух очаровательных дочурок, а говорит так тихо, что мне приходится, как правило, наклоняться к самому его лицу, чтобы что-то расслышать в шуме и гаме пивной.

— Обычная дрянь, — проронил Ник, когда я спросил его, как он поживает. Мы чокнулись и выпили, а потом он сказал: — Возможно, я вот-вот соображу, как закончить книгу.

Ник полжизни трудился над обстоятельнейшей биографией легендарного исполнителя блюза Роберта Джонсона. Я знал Ника много дольше. Мы вместе росли на Уормхолт-роуд, неподалеку от Шефердс-Буш, оба ходили в школу Кристофера Рена, ту самую, где учились Пол Кук и Стив Джонс из «Секс пистолз», правда, они окончили за год до нашего с Ником поступления. Мы были неразлучной парочкой, языкастые чудики, по уши в панк-роке, хоть дни его славы и миновали. Мы носили уйму английских булавок в лацканах школьных курток и подрезали концы галстуков, чтобы походить на панков, насколько это у нас получалось. Мы соглашались, что легендарное выступление «Клэш» в Хаммерсмит-Палас 17 июня 1980-го- самый-рассамый класс, страстно спорили о достоинствах разных мелких групп, составляли списки никому не ведомых соул-певцов и решали, кто на каком месте. Мы прибавляли себе лет, чтобы попасть в «Ритмы дороги», «Ящик Грязи» или «Золотой Берег» — клубы, с весьма эклектичным репертуаром, в котором сочетались Роберт Уайт с Гилом Скоттом-Хероном, Джон Ли Хукер с Кинг Санни Эйдом. Мы дурели от афробита, соул-джаза и фанка, подбадривали друг друга, чтобы разговориться с невероятно шикарными девчонками. Я оставил школу в шестнадцать. Ник, более одаренный и обладавший почти безупречной памятью, поступил в колледж, окончил Оксфордский университет, а затем чуть не довел себя до голодной смерти, пытаясь зарабатывать как независимый рок-журналист. И если порой мы не виделись этак с год, все же окончательно друг друга не теряли, и никто из нас так и не стал вполне взрослым. И в горе, и в радости мы оставались лучшими друзьями. Он был единственным, кто знал правду о том, что случилось со мной в Спиталфилд-се в ходе Инфовойны.