Тирания бабочки - Франк Шетцинг

class="p1">Лютер с облегчением выдохнул. Робот. Господи! Да весь мир полон ими. Проклятый безмозглый автомат. Он протиснулся мимо машины, заглянул в следующий продольный проход, который был так же пуст, как и предыдущий, и почувствовал, как его уверенность рассеивается. Как здесь найти Родригеса, плутая между этими колоссами из стекла и света? Он уже был близок к тому, чтобы потерять контроль. Ему казалось, что он хуже всякой машины стал объектом непонятного мира, в котором выводится еще более непонятное будущее, представляя собой – на границах его воображения – жалкую картину, поскольку это скопище неодушевленных мыслящих структур, переполненных информацией, прямо-таки высмеивает его, незнающего среди знания! Словно житель саванны из эпохи плейстоцена, он подкрадывался к человеку, который выглядит так, будто в нем преобладают гены неандертальца, – кто же поверит, что это их вид сконструировал этот колоссальный квантовый мозг? Лютер ведь не мог поверить, что в ста метрах над его головой простирается Сьерра-Вэлли в глуши и уединенности. Его взгляд скользил по лесу опорных колонн, и он слышал свои мысли: «Сдавайся. – Ясно и отчетливо. – У тебя нет шансов. Наивно верить, что слух даст тебе единственно пригодную для использования опорную точку. Роботы охотятся за платами, ты охотишься за призраками. Что бы ни летало здесь по проходам, оно производит некий шум, только враг, возможно, давно скрылся за семью горами».

– Помшерифа! – Ван Дэйк, с большой дистанции. – Он в среднем проходе. Немного впереди.

В тот же момент он услышал, как Родригес побежал.

Лютер сорвался в движение. Бросился в ближайшее ответвление, мимо роботов. Какой коридор здесь средний? Повернулся к балюстраде, увидел стоящего там ван Дэйка, маленького на большом расстоянии, – это и есть средний проход, – посмотрел направо, где Родригес только что исчез в поперечном проходе, ускорился. Как легавая, он взял звуковой след, поскольку великан перестал приглушать шаги и искал спасения в неистовом бегстве. Уже через несколько секунд он снова очутился в поле зрения Лютера. Родригес на глазах приближался, и вдруг коридоры и массивы данных кончились, Лютер достиг границы помещения на другой стороне – там было свободное пространство до стены, а в ней шторная дверь, по бокам от которой были стальные двери. Убегающий, лишившись укрытия, изо всех сил устремился к одной из дверей и скрылся за ней. Лютер выругался, подбежал, скользя, схватился за ручку, помедлил. Противник наверняка заготовил для него неприветливую встречу, но, когда он рванул дверь, держа наготове оружие, его там ожидала лишь лестничная клетка, залитая молочным светом. Внизу громыхали башмаки Родригеса, он стремился вниз, все ниже и ниже…

А что там внизу? Что-то манящее. Отталкивающее. Страх и одиночество, но также и могущественное знание, когда полагаешься на мимолетность света. Кто однажды свел знакомство с глубиной, брошенный в ее шепотливую пустоту и бесконтурность, где все возможное и невозможное может обрести образ, тот пропал. Часть Лютера уже освоилась на глубине, и он помедлил. Его внутренний голос предостерегал следовать туда за Родригесом. Можно просто объявить этого человека в розыск. Детские мысли испуганно вспорхнули и налетели на стенки его черепа, так что в подвалах и выемках замерцали вещи, которые лучше было не будить, оставить в неприкосновенности, и что лучше ему обратить стопы назад, на поверхность, но как раз это они и были – детские мысли, которые рассеялись, тогда как ноги все несли его вперед. Теперь он мог следовать определенному ритму могучей пульсирующей сущности, как будто на дне шахты лежало в тяжелом сне огромное животное, сердцебиение которого заставляло стены дрожать. Это биение становилось сильнее и приобретало металлический оттенок, чем глубже он погружался. Между пролетами лестницы он увидел пол, услышал стук очередной двери и тут же очутился перед ней, очевидно единственной возможностью снова покинуть лестничную клетку. Никаких сомнений, другого пути нет, и на сей раз Лютер не колебался. Еще когда он нажимал на ручку двери, переступая порог, он знал, что его ждет по ту сторону шахты. Это могло быть только так – и все-таки он не был готов к чужеродной бурлящей аномалии, которая лежала за дверью, он чуть не забыл, что вообще привело его сюда.

Перед ним простирался мостик. Он стоял на его наружном крае. По правую руку зияла нора грузового лифта, пустая, что показалось ему почему-то еще опаснее.

Родригес бежал по мостику. Его сапоги выстукивали ритм бегства, но совсем бесшумно. Казалось, помещение, которое несло конструкцию или в котором она – всякой логике в насмешку – несла себя сама, совсем не способно производить звуки; атмосфера настолько чувственная, как математика, в которой могучий пульс хотя и гремит и раскачивается, как титанический колокол, но вместе с тем кажется, что он доносится из бесконечной дали. На видео мостик казался Лютеру экзотическим, теперь же – в его банальной целесообразности – он выглядел обыкновенным участком проезжей части, изборожденной рельсовыми путями, даже если ее покрытие было не асфальтовое, а, как казалось, имело металлическую природу и шелковисто мерцало, словно кто-то надул на него золотой пыли. И теперь дорога парит, без защиты перил, над сводом ворот, над дверями и канатоподобными тягами – только нет ничего, на чем эти канаты можно бы закрепить, оставив проем для ворот, не было ни прочной стены, ни какой бы то ни было стены вообще.

И все-таки было – нечто. Смутно намеченное ограничение, скорее идея ограничения. Тами не понадобилось бы никаких усилий, чтобы ее увидеть. И конечно, сфера должна быть ограничена, уже хотя бы потому, что она внедрена в подземелье Сьерры. Но в эти секунды чувства Лютера точнее всего описывало недавнее восклицание Рут: «Предбанник для проклятой вечности!» – то, что в один момент ощущается как монохромная внутренняя поверхность полого шара, в следующий момент утрачивает все материальное и растягивается в головокружительное ничто. Обманчивое ничто, переполненное, стоит только отвести взгляд на несколько градусов: аморфное растекание по краям поля зрения исходит из колоссальных структур, пребывающих в постоянном самосоздании и самоуничтожении, – беззвучные меандры, колыхания, завихрения, разрастания, аннигиляция, кипение и переполнение через край всего возможного. В продолжение одной нейронной вспышки Лютер разглядел, что могло бы быть на одном-единственном месте, на любом месте одновременно, он видел Родригеса, бегущего по мостику, и его же в параллельном восприятии в любой возможной точке мостика. Прежде чем его чувства свихнулись, вторая вспышка все вернула на свои места, и теперь он видел только бесцветные свилеватые разводы. Сотовый узор, который он, как ему казалось, заметил на видео, вероятно, было муаром, произведенным за счет интерференции, слишком сложной, чтобы оптика видеокамеры могла ее запечатлеть. Ничего,