Пиво, эльфы, два стрельца - Виталий Святец

Буня, медведица капитана. Эрн уже перестал записывать, где его находили. Он ненавидел пьяниц всех сортов и расцветок. Долг и разум говорили ему, что их всех надо изолировать от общества как социально-опасный элемент [говоря нечто подобное, Игон Эрн задумывался, не слишком ли он много общается с Иколой Жезла, гвардейским ученым], ум учтиво напоминал, что это невозможно, а сердце разрывалось на части. Каждый раз, когда он бросал Пана в камеру, тетушка смотрела на него, Эрна, как на врага народа. «Как ты мог?! Брата!» – стоял в ее заплаканных глазах немой вопрос.

Удивительно любовь туманит разум – человек не в состоянии перестать валять дурака и решить проблему «многолетний бесполезный идиот, живущий за родительский счет». Игона Эрна воспитывали иначе. Он видел, что все это неправильно, и не понимал, почему «три-четыре дня без алкоголя» стоят поощрительного праздника, в результате которого виновник «торжества» сбрасывал счетчик. И вот опять.

– Это радует. Он по крайней мере все еще в камере, – сказал капитан.

Безликинс пролистал блокнот:

– Без происшествий, господин капитан.

– Радует…

Однако радость была не столь большая, сколь хотелось бы. Капитану предстоял очередной разговор с братом, но он быстро отодвинул эту мысль в сторону и углубился в чтение коллективной жалобы.

***

Ближе к закату обзорная площадка совсем опустела, и эльф остался в гордом одиночестве. Ну, если быть точным, не совсем в одиночестве – компанию ему все еще составляла бутылка. На вид эльфу было лет сорок, и это была бы точная оценка, если бы он был человеком. На самом деле ему было крепко за двести семьдесят. Все прекрасно знали, что остроухие считают годы жизни как-то иначе, но формулу никто толком запомнить не мог, кроме небольшого количества ученых. Одежда эльфа знавала лучшие времена, но не было похоже, чтобы его этот факт хоть как-то волновал.

Он ДУМАЛ. Глядел на город и думал. Рассуждал, прикидывал варианты. И не забывал пить.

Вскоре к эльфу медленно подошел некто в черных одеяниях. Мантия была явно великоватой владельцу, потому висела на нем мешком и в некотором роде затрудняла движения. Лицо визитера скрывал капюшон.

– Ну, – спросил эльф и сделал еще глоток вина, – и к чему этот спектакль?

– Меня не должны здесь видеть, – резко ответил глухой голос из-под капюшона.

– Зрители разошлись, – остроухий обвел взглядом обзорную площадку. – А Вы, похоже, сильно вспотели, пока поднимались сюда.

Фигура молчала. Эльф снова хлебнул вина.

– Если ты такой умный, Антро, – вновь раздался голос, – то почему такой бедный?

– Потому что здесь на этом не заработать, – Антро отвел глаза в сторону. – Никто здесь не возьмет меня в советники или решалы. А стройкой и продажей овощей на серебряную карету не заработаешь. Вшивый городишко, этот ваш Несеренити.

Из-под складок черного балахона донеслась усмешка.

– Что же, отрадно, что ты это понимаешь. А раз есть желание изменить ситуацию… Заканчивай пить, ты нанят. Будешь решать мои проблемы. Платить буду достаточно, но работа, как ты понял, не слишком законна. Попадешься гвардии – сам виноват. Получится тебя вытащить – значит повезло. В противном случае закончишь дни очень быстро, особенно если будешь трепать языком.

Эльф залпом допил остатки вина и аккуратно поставил бутылку на скамейку, рядом с собой, а потом кивнул собеседнику:

– Идет.

Солнце коснулось горных вершин. На «вшивый городишко» Несеренити опускался теплый летний вечер.

***

– Я сыт по горло твоими выходками, Пан, – Эрн смотрел на старшего брата через решетку камеры предварительного заключения и старался не сорваться, как это обычно происходило.

– Мне все равно-о, – отвечал тот, не глядя в сторону клетки, за которой, на свободе, стоял Игон.

Разговор не задался с самого начала: Пан не слушал Эрна или не хотел слышать. Вот что бывает, когда пытаешься сдвинуть с места очень тяжелый предмет. В случае с Паном – предмет был еще и тупой.

– Ты отброс общества, понимаешь ты это или нет? Твоя мать едва концы с концами сводит, а ты пропиваешь все свободные деньги! У тебя никакой совести! – закипал капитан.

– Ой да заткнись ты, я не могу тебя слушать уже! Отброс, пропиваю, ни стыда, ни совести, да-да-да, новенькое что-нибудь расскажи! – отмахнулся заключенный. А немного погодя повелительно добавил: – Нет? Нечего сказать? Тогда принеси мне пива!

– Еще двое суток.

– Ну пожалуйста, Игон, братик! – взмолился Пан, в одно мгновение подскочив к решетке. – Выпусти меня отсюда! Тут темно, страшно и нечего пить!

Капитан схватил брата за ворот рубахи и резко дернул на себя. Пан впечатался лицом в решетку и заскулил от боли.

– Я – капитан гвардии, а ты – пустое место, – взревел Эрн. – Еще раз, ты, погань, заговоришь со мной в таком тоне – отправишься за решетку на веки вечные, я тебе это устрою. Ты меня понял?

Пан проныл что-то невнятное. Игон Эрн разжал кулак и дал алкашу рухнуть на пол.

– И никто меня не осудит, ясно?

Старший брат, казалось, вот-вот расплачется.

– Вообще-то давно надо было так поступить, – рявкнул капитан. – Я всегда думал, что старший брат должен быть примером и ориентиром в жизни, но тебя, пьянь мразотная, назвать такими словами нельзя в принципе. Мне даром не нужны такие родственники.

Каждое слово резало ножом, каждый звук причинял боль, будто в рану щедро сыпали соль. Пан не сдержался, из глаз хлынули слезы. Эрн смотрел на него с презрением и отвращением. Здоровенный мужик, безвольный и слабый настолько, что не может взять себя в руки. Капитан давно перестал задаваться вопросом, как так вышло. Какой был в этом смысл? Уже поздно, и теперь он имеет то, что имеет, – проблему. На то, что она решится сама собой или волевым решением тетушки, надежды давно уже нет. Она, эта самая надежда, умерла и никто не додумался похоронить ее с почестями. Поэтому она источает запахи на все камеры предварительного заключения.

– Я тебя прошу, – сбавил напор капитан, – подумай о матери. И прошу в последний раз. Перестань пить, найди работу и начни заботиться о ком-то кроме себя. Хоть раз в жизни сделай что-то по-людски.

– Я не все пропил! – всхлипнул Пан. – Я купил домой кресла! Эльфийской работы, между прочим! Их… Сегодня что?

– Среда, – сухо ответил Эрн. – Восьмое число месяца жары, если тебе вдруг интересно.

– Кресла же должны доставить уже послезавтра! Мне надо выйти отсюда!

– Выйдешь, не беспокойся. Когда я решу, – Эрн отошел от камеры. – Мне очень стыдно, что ты мой брат.

Капитан вздохнул. Это было жестко, но… он не припоминал, чтобы Пан когда-то понимал другие слова.

«Стыдно».

Об