Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов

любила с умным видом говорить глупости, еще больше любила спрашивать совета, а когда его получала, принималась спорить и доказывать своё. Обычно Леваль встречался с ней несколько дней, потом ему была нужна пауза, необходимая, чтобы восстановить растраченное на общение терпение. Иногда ему хотелось животного, бесстыдного секса, и он появлялся перед Софи, расточая комплименты, в иной раз невыносимо мучившие его своей бездарной банальностью, но безотказно срабатывающие. Он эгоистично получал то, что хотел, и надолго пропадал, ссылаясь на вымышленную занятость. Многие назвали бы его поведение сущим развратом, однако он сам любил повторять, что вовсе не развратен, потому как разврат – это секс, в котором ты не участвуешь.

Хейт терпеть не мог притворства. Софи же обожала пыль, пущенную в глаза. Каждое свидание с ней была торгом холодного левалевского разума, не замутненного каким-либо чувством к Софи, и ее мелочной жадностью. Она очень любила встречаться с Хейтом в кофейнях и ресторанчиках, с упоением заказывая еду, на которую самой было жаль денег, а с ним можно было не думать об оплате. Она часто предавалась мечтаниям о путешествиях, тонко намекая, что платить за них она согласна лишь своим согласием на секс. Сам секс, к слову, она  всерьез рассматривала как форму расчета за оплаченные Хейтом удовольствия. Леваль относился к поведению Софи уже с юмором, отчаянно не понимая, как можно одному человеку рассчитываться с другим средством, от которого они в равной степени получают удовольствие? К тому же женщин, торгующих телом за разного рода материальные блага, во все времена называли одинаково. Впрочем, последнюю мысль до сведения Софи доводить было ни к чему.

Хейт рассмеялся в голос этой мысли и прибавил газ, обходя на повороте огромный грузовик. Через пару километров он остановился на заправке, где заказал кофе. Уже отходя от кассы с чашкой в руке, он услышал, как в кармане зазвонил телефон. Это был Фурье.

– Здравствуй, Хейт!

– Доброе утро, святой отец!

– Чем порадуешь?

Хейт закатил глаза вверх и вздохнул.

– Картины нет. Меня опередили, падре.

Фурье помолчал. Затем голосом, в котором Леваль явно услышал недовольство, произнес:

– Так вернись туда еще раз, пораньше.

– Хорошо, падре, я всё сделаю.

– У тебя всё в порядке?

– Всё отлично, – соврал Хейт.

– Поторопись, сын мой, у тебя два дня.

Леваль хотел спросить, почему два, но Фурье уже положил трубку. Если его план провалится, фиаско будет полным и фатальным. Хейту даже не хотелось думать о том, чем он будет заниматься в случае неудачи. Он вновь завел мотор. Нужно срочно заняться личностью этого Олега. Необходим полный анализ социальных сетей и опрос коллекционеров. Если его идея окажется пустой, то необходим будет тщательный поиск Архонта. Как же всё было близко! Он резко дал газ, машина рывком сорвалась с места, в несколько секунд набрала сотню и понеслась в направлении монастыря.

ГЛАВА 13.

Наши дни. Санкт Петербург.

Галерея, в которой Мира назначила встречу, находилась в нескольких минутах ходьбы от квартиры, снятой Бажиным. Он быстрым шагом направился к набережной Мойки, затем свернул на Большую Конюшенную и нырнул в арку. Судя по карте, оставалось совершить еще несколько поворотов, и он на месте. Бажин не понимал, что за галерея может быть спрятана среди этих старых, налепленных друг на друга домов. Он поворачивал, проходил мимо шлагбаумов и пересекал крохотные дворики, пока, наконец, не вышел в пространство, кардинально отличавшееся от того, которое он преодолел. Справа он увидел старое двухэтажное кирпичное здание, отремонтированное и выглядевшее, как добротный особняк в центре Лондона. Оно походило на доходный дом, вытянутое по своей форме, с ровными симметричными рядами окон. Дворик был аккуратно выложен брусчаткой, в центре имелась пара кованых скамеек и недавно выстриженный газон с огромными вазонами цветущих петуний и какими-то скульптурами непонятных для Дмитрия форм.

– Это Выприн.

Он обернулся и увидел Миру. Она по-видимому давно за ним наблюдала, стоя на крыльце и скрестив на груди руки.

– Что, прости? – спросил с улыбкой Бажин.

– Модный в Питере скульптор. Вот эта, – она кивнула на груду бесформенной белой массы, изогнутой, расширяющейся от основания к вершине и огибающей черный шар в центре, – называется «Диссонанс». Символизирует борьбу за внутреннюю свободу в меняющемся мире закрепощения, и признание тщетности этой самой борьбы.

Бажин выслушал и вновь обернулся на скульптуру. За спиной раздался веселый и переливчатый смех Миры.

– Дим, я пошутила!

Он облегченно вздохнул и улыбнулся:

– Я уже собрался идти обратно.

– Я пошутила, – повторила она, – это не Выприн. Это Пилецкий.

Теперь они смеялись вместе, и Бажин вновь отметил её заразительный смех. Как тонкий колокольчик в темноте, на который хочется идти, не разбирая дороги. На Мире была строгая белая блузка и брючный костюм. Бажин не помнил, как правильно называется этот оттенок кирпичного цвета. Вроде бы «терракотовый». Того же оттенка была помада. А еще запах. Тонкий, ненавязчивый аромат, очень ей подходящий.

– Пойдем? – она кивнула внутрь галереи. – Сегодня здесь выставка «История искусства». Экспозицию готовила я, она для тех, кто хочет понимать и ценить живопись, скульптуру, архитектуру. Так сказать, вводная часть.

– С удовольствием, – отозвался Бажин.

Внутри оказалось светло, тихо и по-спартански минималистично. Светлый пол, выкрашенные в бежевый цвет однотонные стены, завешенные репродукциями известных картин, в центре копии скульптур со всего мира. Навскидку Бажин рассмотрел Венеру, бюсты каких-то греков, пару египетских статуй. В галерее было совсем немного народу.

– Цель экспозиции – познакомить с миром искусства начинающих… Хотя, я это уже говорила, – улыбнулась Мира. Открытие через час, будет много групп школьников и приглашенные гости.

– Но ты же расскажешь мне всё сейчас? Пожалуйста! – Бажин с интересом смотрел ей прямо в глаза.

– Это и был обещанный сюрприз, рада, что ты сам просишь! – Искорки в её глазах заплясали с удвоенной силой. – Но у нас всего лишь сорок минут. Мне нужно будет потом тебя ненадолго оставить, а после открытия я буду полностью в твоем распоряжении. Давай я коротко расскажу, а потом ты уж сам тут побродишь, идет?

Дмитрий кивнул.

– Первая часть экспозиции начинается прямо здесь. За твоей спиной – начало творчества человечества, наскальная живопись, датированная десятком тысяч лет до нашей эры. Это – самые старые из дошедших до нас. Обнаружены в пещерах Альтамира и Ласко, Испания и Франция.

Бажин обернулся. На стене, подсвеченные боковым светом висели фотографии рисунков.

– Обрати внимание, как хорошо прорисованы фигуры. Мы без труда понимаем, что это – бизон, а это – лошадь. Охотник, рисовавший животных, отлично знал их силуэты. В