Население: одна - Элизабет Мун

– Мама! – крикнул Барто, выбегая в огород из кухонной двери.

Хорошо, что Офелия успела встать, – сразу видно, что она трудится в огороде. Это давало пусть крошечное, но все-таки моральное преимущество.

– Что? – Она заметила жирную гусеницу и, когда над ней нависла тень Барто, продемонстрировала ему добычу. – Смотри-ка.

– Да, мама, вижу. Послушай, это важно…

– Урожай в этом году хороший…

– Мама! – Он склонился к ней и вплотную приблизил лицо. Барто больше всех ее детей походил на Умберто, только взгляд у того был мягче.

– Я тебя слушаю. – Она снова оперлась на помидорный колышек.

– У Компании отозвали лицензию, – произнес он так, будто эти слова должны для нее что-то значить.

– У Компании отозвали лицензию, – повторила Офелия, чтобы показать, что слушает. Барто часто упрекал ее, что она не слушает.

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – нетерпеливо спросил он и тут же, не дожидаясь ответа, продолжил: – Мы улетаем. Колонию эвакуируют.

На пороге кухни у него за спиной показалась Розара; Офелия заметила, что щеки у невестки пошли красными пятнами.

– Они не имеют права! Это наш дом!

– Не будь дурой! – Барто сплюнул на помидорный куст, словно это была Розара; Офелия отпрянула, и сын мрачно посмотрел на нее. – И ты тоже, мама. Они могут делать что хотят. Мы на них работаем.

Работаем без оплаты, уточнила Офелия про себя, без пенсии и медицинского обслуживания, не считая той помощи, которую оказываем друг другу. Не просто обеспечиваем себя самостоятельно, но и производим продукт на экспорт. Хотя тропическую древесину в требуемых количествах в последнее время действительно не отгружали… Уже который год в колонии не хватало взрослого населения, чтобы продолжать заготовку леса.

– Но я столько труда вложила! – взвыла Розара.

Едва ли не впервые в жизни Офелия с ней согласилась, поскольку чувствовала то же самое. Избегая тяжелого взгляда Барто, она принялась разглядывать кусты помидоров, сосредоточившись на резных листьях и ворсистых стеблях. С ветвей крошечными канделябрами свисали первые бутоны, пока еще плотно сложенные, но готовые в любой момент раскрыться на солнце, загореться и…

– Ты меня слушаешь? – Барто загородил рукой помидоры, поймал Офелию за подбородок, развернул лицом к себе. – У тебя есть голос в совете, мама. Ты должна прийти на собрание. Проголосовать вместе с нами. Может быть, получится выбрать, куда нас отправят.

Собрание. Офелия терпеть не могла собрания. Она заметила, что Розаре сын ничего не сказал; а впрочем, он и без того знал, что Розара придет и проголосует так, как он скажет.

– Голос есть голос, – сказал Барто громко, обращаясь к ней словно к глухой. – Даже твой. – Он выпустил ее подбородок. – Ступай в дом и соберись.

Офелия проскользнула мимо сына, оберегая босые пальцы от его тяжелых ботинок.

– Да не забудь про обувь! – рявкнул он вслед, а затем понизил голос, и они с Розарой о чем-то ожесточенно заспорили, но разобрать слова Офелии не удалось.

Она вымылась, привела в порядок волосы и надела лучший из оставшихся у нее нарядов. Платье болталось мешком, провисало спереди, где его когда-то приподнимал бюст, задиралось сзади из-за сутулой спины. Туфли, которые она не носила несколько месяцев, сдавливали пальцы и натирали пятки. После собрания у нее останутся мозоли – и чего ради? Прислонившись лбом к кухонной двери, она услышала, как Барто говорит Розаре, что на другой планете его матери наконец-то придется одеваться прилично. Офелия знала, что это значит: все время носить обувь и темное платье вроде того, что на ней сейчас.

Офелия молча сидела на скамье рядом с Розарой, слушая причитания и сердитый гул, наполняющий комнату. Лишь некоторые считали, что отъезд откроет новые возможности: несколько мужчин и женщин, примерно половина молодежи. Остальные видели впустую потраченные годы, утрату, горе. Они так много трудились – и ради чего? Разве могут они начать с чистого листа, заново пройти этот тяжкий путь? Здесь у них хотя бы построены дома и разбиты огороды – там не будет ничего.

Перекрикивая протесты, Карл и Жервеза представили на голосование два варианта, хотя и отказались говорить, откуда у них сведения. Офелия не думала, что Компания даст им выбор; скорее всего, голосование ничего не решит. И все-таки, когда Барто, перегнувшись через Розару, ткнул ее пальцем под ребра, она поднялась вместе с ним и отдала голос за Нойбрейт. Нойбрейт получил почти две трети голосов, и только главные упрямцы вроде Уолтера и Сары проголосовали за Олькрано.

Лишь под конец собрания, когда Офелия встала и повернулась к выходу, она заметила у двери представителя Компании – моложавого и элегантного, с наружностью человека, который всю жизнь провел на корабле и видел звездный свет только в иллюминатор. Его кожу не опаляло солнце и не обжигал мороз, не мочил дождь и не сушил ветер. В своем выглаженном костюме и отполированных туфлях он походил на инопланетянина среди людей. За все собрание он не произнес ни слова. Прежде чем кто-либо успел с ним заговорить, он развернулся и вышел в ночь. Офелия подумала, знает ли он про дорожки, которые оставляют склизевики, но, конечно, у него был визор и в темноте он видел куда лучше поселенцев.

На следующее утро Офелия проснулась на рассвете и вышла в огород – как обычно, босиком и в старой рабочей рубашке. До восхода солнца она отказывалась носить шляпу и потому заметила за забором движение – по улице шли представители Компании в чистенькой корабельной одежде. Их было много, все в одинаковой сине-серой, как утренний туман, форме с логотипом «Симс Банкорп».

Один из них заметил ее взгляд и остановился.

– Мэм, – сказал он без улыбки, но вежливо.

В эти рассветные часы Офелия больше всего ценила тишину, незаполненность утра. Этот человек стоял перед ней, словно имел право нарушать ее покой. Он будет задавать вопросы, а ей из вежливости придется отвечать. Офелия вздохнула и отвернулась. Может, он решит, что перед ним бестолковая старуха, и не захочет тратить время?

– Мэм, вы вчера голосовали?

Уходить он не собирался. Офелия посмотрела на него. Совсем юный, не похожий ни на кого из ее знакомых… Кожа, не знающая солнца и дождя, глаза, смотрящие прямо на нее, как будто он здесь в своем праве…

– Да, – ответила она коротко. Впрочем, воспитание требовало сказать что-нибудь еще, и она добавила: – Не знаю, как к вам обращаться… Не сочтите за грубость.

Он довольно улыбнулся. Неужели вежливость все еще настолько редкая гостья на кораблях?

– Я не в обиде. – Он шагнул ближе к забору. – Это у вас помидоры? Настоящие помидоры?

Он не ответил