Тирания бабочки - Франк Шетцинг
– Я знаю.
– Или мне им сказать, пусть сами ищут свои шмотки?
– Нет, мы позаботимся об этом. Мы что-нибудь сделаем, Кимми. Что-нибудь.
Кимми не сдавалась:
– И что именно?
«Ну, что… – вертелось у Лютера на языке. – Мы наймем еще кого-нибудь, мы же купаемся в государственных дотациях, подумай только, до вечера мы сидим тут, четверо помощников в свежеотглаженных униформах, и не знаем, куда деваться с вашим гребаным адреналином».
– Скажи им, я приеду к семи и посмотрю.
– О, круто! Супер, супер. – Кимми, которая терпеть не может передавать плохие новости. – Где ты сейчас вообще, Лютер?
– Недалеко от автострады. Через десять минут буду в конторе. Мы там встретимся с Рут и поедем в Лойолтон. Я увижу тебя?
– Нет, я уже к тому времени уйду. Но Дон здесь и возьмет на себя.
– Окей.
– Действительно окей? – осторожно переспрашивает она.
– Конечно. Спасибо, что ты задержалась подольше.
– Потому что Вилли захотел, чтобы мы пожарили на гриле. Раз погода такая хорошая. И мне надо еще купить колбаски и бургеры, и для салата у меня еще ничего нет…
– Тогда беги, Кимми. Удачи вам обоим.
Он вздохнул. Его жизнь – сплошное упражнение в одобрении. То ли дело представлять собой государственную власть в объединенном фронте против зла, однако правда такова, что на реке Юбе нет никакого государства, только границы с Невадой и соседними округами. Никто в Вашингтоне ни хрена не беспокоится о Сьерре. Они тут девять с половиной против тех, кому нравится совершать преступления против ближнего, продавать наркотики, врать, воровать, грозить, ранить, убивать или красть нижнее белье, и, в то время как их в департаменте никак не становится больше, другая сторона являет собой полную противоположность.
Когда он въезжает в центр города, ему звонит Тами, чтобы спросить его, когда они будут в Лойолтоне.
– Через час, Там.
– Отлично. Ноутбук у меня с собой, встретимся у бабушки. И не зови меня Там.
– Извини.
– У тебя все в порядке?
– Все в лучшем виде.
– Правда, Лютер? – Ага. По имени. – У тебя все окей?
– Лапочка, твоя бабушка по случайности приходится мне мамой, то есть мать у меня уже есть, спасибо за заботу.
– О господи! – взрывается Тами. – Вот как раз поэтому мне редко приходит в голову тебе позвонить и спросить, как у тебя дела. Всякий раз получаю эти дурацкие отповеди.
Лютер паркуется у отделения. Рут стоит, скрестив на груди руки, откинувшись на радиатор своей патрульной машины, и коротко вскидывает руку в приветствии. Ее рыжеватые локоны сияют, как будто накопили в себе запас солнечного света. Темные очки Ray Ban отгораживают ее взгляд.
– У меня правда все в порядке, сокровище мое, – заверяет Лютер.
– Рут говорит, у вас там убийство, – не унимается Тами.
– Что-то вроде того.
– Что значит «что-то вроде убийства»?
– После тебе объясню.
– Надеюсь. Иначе мое гнездо типа С в компьютере непременно заклинит.
Лютер закатывает глаза. Рут подходит, снимает темные очки и смотрит на него сбоку:
– Все в порядке?
– Ну вот только ты еще не начинай, – рычит он.
– Окей, окей.
– Скажи-ка, ты что-нибудь рассказывала Тами про меня?
– Только то, что ты самый сильный человек из всех, кого я знаю.
– Да, – Лютер вздыхает и выезжает назад на дорогу, – вот этого я и боялся.
* * *
Тами может вспомнить время до того и, конечно, время после того, но не сам день. Иногда она представляет себе, что зияет некая дыра, наполненная туманом пропасть. Но «прежде» и «после» сливаются воедино, разве что вдруг все становится другим – и это, собственно, еще гораздо призрачней, чем заглянуть в черную дыру амнезии. Наверняка бесшовный вариант имеет свои преимущества, если бы при этом не оставалось ощущения, сбивающего с толку и высмеивающего всех участников, что никакой катастрофы вообще не было.
Перед этим было состояние порядка, определяющим признаком которого была высокая мера присущего ему беспорядка, как если бы, например, кто-то написал большое слово «да» из множества маленьких «нет». За сердечностью следуют спор, неопределенность и страх, заверения и угрозы, распад и еще бо́льшая искренность. При этом в центре урагана стояла Тами, поскольку каждый из окружающих старался держать ее подальше от семейных турбуленций, которые как раз она вообще и вызвала своим существованием. В игру вступила Дарлин, чья бабушкинская забота действовала как поле тяготения, которое физика домашних ссор хотя бы иногда выводит из действия. Тами между тем проводила в Лойолтоне недели, и это ничего не меняло в том, что Сакраменто, где она родилась и выросла, она воспринимала как свой дом. Она знала, частью кого и чего является.
Когда она стала достаточно взрослой, чтобы понять, что буря разыгрывается всегда заново, то есть достаточно взрослой, чтобы разглядеть свое невольное действие на это – например, сама она никогда не выдвигала требование, чтобы ее отец больше не подвергал свою жизнь острой опасности, а предоставляла это заботам матери, – она взвешивала опции: быть раскольницей или примирительницей. Роль раскольницы предполагала быть на одной стороне, чтобы вину приписывать другой, втайне усматривая эту вину за собой, потому что без нее не было бы и самой неприятности. Запутанно и саморазрушительно. В качестве же примирительницы попадаешь в домашний дефицит, никого не делаешь своим врагом – наоборот, считаешься умным и понимающим, заслуживаешь моральный кредит. Поскольку Тами любила мать и отца одинаково, выбор давался ей нетрудно. Никто из двоих ее не предавал, так что она приняла то, что семья переехала в сонный Даунивиль, и – после того как и это не спасло брак – перебралась с матерью назад в Сакраменто, тогда как Лютер остался в Сьерре, где Тами могла его навещать, когда хотела. И это было нормально. Пусть ее родители и были разведены, но любовь обоих давала ей защищенность, а она давала утешение обоим по мере сил. Мир был в порядке, по крайней мере, до ее одиннадцатого года жизни. После этого порядок пропал.
* * *
– Тем не менее она стала нормальным подростком, – сказала Рут. – Только таким, который задумывается.
– Так и должно быть, – ответил Лютер. – Но обо мне меньше.
– Почему о тебе меньше?
– Потому что это моя задача – быть тут для нее, а не наоборот.
– Глупости. – Рут действительно казалась рассерженной. – Я едва могу поверить своим ушам. Ты говоришь такие примитивные вещи.
Лютер молчал. Он был бы рад, если бы Рут направляла свою неудовлетворенность на что-нибудь другое, а не на него. И ему было бы гораздо спокойнее, не будь она не
