Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута
— А вы маскируетесь или болеете?
Судя по ввалившимся глазам и сероватому цвету кожи второе.
— Да вот как-то… слегка перенапрягся, — признался Карп Евстратович, присаживаясь на кровать. И садился крайне осторожно, стараясь не делать резких движений. — Ситуация, как понимаете, несколько неординарная.
Красиво обозвал.
Надо будет запомнить.
— Если что, это не мы! — я тоже присел на стульчик близ Тимохиной кровати. — Совпало так!
— Знаете, Савелий, с одной стороны нет сомнений, что совпало… не в вашей силе было устроить наводнение, и точно не вы виновны в массовом хищении церковных артефактов.
Уже легче.
Чужое не повесят.
— Но вы странным стечением обстоятельств раз за разом оказываетесь в ситуациях, разбор которых выявляет проблемы.
— И серьёзные?
— Более чем.
— И много украли? Ну, артефактов⁈
— Пока сложно сказать конкретно. Государь воспользовался своим правом вмешаться в дела Синода и направил собственных наблюдателей в комиссию.
Жар. По прошлому миру помню, как все горячо любят проверяющих со стороны, особенно, когда проверка идёт в закрытых ведомствах.
— Церковь недовольна? — уточняю очевидное.
— Весьма. Патриарх… ходят слухи, что имела место беседа на повышенных тонах.
Даже так?
— И Государь даже соизволил усомниться в целесообразности передачи столь высокого титула по наследству, — это было сказано очень тихо и осторожно. Карп Евстратович и на дверь оглянулся.
Да, разместили нас во флигеле, тем самым несколько отрезав от прочих, но не настолько, чтобы можно было говорить свободно. Даже во флигеле хватало народу, пусть большей части пребывающего в бессознательном состоянии.
Стало быть, столкновение? Власти духовной и светской? И даже угрозы.
— А он может? — уточнил я.
Ну не разбираюсь я в этих церковно-властных делах совершенно.
— По праву первой крови и старшего рода Романовых, — подтвердил Карп Евстратович. — Привилегия сохранилась ещё с тех времён, но другое дело, что применяли её считаные разы.
— Но применяли?
Карп Евстратович кивнул.
— Значит… в случае кризиса Церковь может проводить выборы нового Государя, но в то же время и Государь может выбрать нового Патриарха?
Логично.
Какое-никакое равновесие.
— Грубо, но да.
Карп Евстратович покачнулся.
— Может, вам лечь? — мне как-то и волнительно сделалось.
— Нет. Это просто слабость. Перерасход сил и отравление тёмными эманациями, — он смахнул выступившую испарину. — Уже как-то… легче.
Ага. Поверю.
— Допрос покойников откладывается, как я понимаю? — я боролся со слабостью, причём накатывала она волнами, оставляя ощущение влажной спины, какой-то тяжести во всём теле и лютое желание прилечь, которое я давил.
— Вам покойников было мало?
— Ну, сугубо ради точности, покойников там как раз и не было. Только кости. А это скорее материал. Но я так… не обращайте внимания. До сих пор мысли в кучу собрать не получается, — признался я. — Просто… вам Михаил Иванович рассказывал? Про Каравайцева нашего? Кстати…
— Вот как раз с ним и беседовали, когда колокола зазвонили. Знаете, я полагал, что в этой жизни меня уже ничем не удивить, но… — Карп Евстратович покачал головой. — Очень надеюсь, что на этом всё и остановится… так вот, да, я понимаю, о чём вы говорите. Беседа у нас вышла обстоятельной…
То есть, Ворона они крутили по максимуму?
Хотя там бесед не на один день, так что вряд ли успели много.
— И да, для всех ваш наставник пострадал во время прорыва. Находился в госпитале, когда колокола зазвонили. И будучи человеком неравнодушным решил помогать целителям. Надышался эманаций и заболел.
Кстати, отмазка так-то очень даже толковая.
— После болезни настоящий Каравайцев получит и рекомендации, и место в хорошей школе… но через некоторое время. А вот с вашим знакомым сложнее. Тварь намертво сцепилась с его душой, но по словам Михаила Ивановича не успела полностью её уничтожить. Возможно, именно потому, что он сам отвергал это создание и ограничивал его.
— Но не настолько, чтобы не убивать? Скольких он сожрал?
— Семерых.
Чтоб…
Маньяки. Кругом одни маньяки.
— И что с ним будет?
— Пока он полезен.
Ну, в этом я не сомневался. Но потом? После? И неозвученный этот вопрос заставляет Карпа Евстратовича кривиться.
— Церковь… берет его под своё покровительство.
Чудесно. То есть ни суда, ни следствия, ни срока? Вообще ничего?
— А так можно?
— Можно. Но случается подобное крайне редко. В последний раз, около двухсот лет тому Церковь сняла с плахи некоего душегуба Гришку, сына Евсеева, прозванного Кровохлёбом. И осуждённого на смерть лютую. Действительно лютую. Ему должны были переломать все кости, а после уже выпустить кишки и удавить прилюдно, оставив тело без погребения. Перед казнью он попросил дозволения исповедоваться. И так уж выпало, что после той исповеди Гришка уверовал.
— Звучит так себе…
— На самом деле с плахи Гришку забрал тот самый священник, с которым он беседовал накануне. А после этот священник, уже ближе к смерти, стал называться Святым.
— И что с Гришкой?
— Сделался монахом. Скромным иноком, который помогал странникам и нищим. А после, освоив науку врачевания, и вовсе пустился по окрестным деревням, чтобы, сохраняя жизни, искупить свой грех.
Прям умилительно.
— Искупил?
— На третий год странствий случилось ему очутиться в селе, где произошла вспышка Чёрной немочи. А зараза эта, чтоб ты знал, такова, что до сих пор при подозрении на неё поселение полностью изолируется и выставляется оцепление с приказом стрелять всякого, кто приблизится.
У меня холодок по спине побежал.
— Тогда и вовсе жгли, если находили
