Тирания бабочки - Франк Шетцинг
– Что это такое? – простонал Джейден.
«Вероятно, наш конец, парень». Сомнительно, чтобы водитель мог заметить их из башенной кабины, тем более что они скрыты этим мутным супом тумана.
– Нам надо назад!
Что здесь делает эта машина? Сколько времени прошло после того, как взорвался «вольво»? Две минуты? Пять? Десять? Непостижимо, чтобы погрузочные работы продолжались как ни в чем не бывало, с другой стороны – ну подумаешь, два транспортных средства горят, апокалиптические насекомые наполняют воздух, что ж теперь, парализован весь грузовой порт? Размышлять об этом не было времени. Фаланга колес гнала их перед собой. Насколько позволяло состояние Джейдена, они устремились к тому поперечному коридору, из которого теперь исходил шаркающий шум крыльев, – и воздух перед ними замельтешил зловещими тенями, еле видными, зато тем отчетливее слышными. Многократный гул, как от гудения моделей самолетов, шелест и шарканье там, где эти твари опускались, чтобы тут же снова взлететь.
Джейден остановился, застыл, пронизанный страхом.
– Дальше! – тащил его Лютер.
– Нет. Нет!
– Иначе нас раздавит! Слышишь, ты? – «Иначе? Смешно, хоть так, хоть эдак! Перед нами крылатый ужас, за нами надвигающийся портальный кран, который нас расплющит, у нас есть только один выбор: быть или растерзанными на куски, или раздавленными, как тараканы. Или мы, хихикая, должны добавиться в невольные звезды „Шоу Трумэна“, которое будет нас швырять из одной кучи дерьма в еще большую? Может, в этот момент полмира будет надрываться от смеха, но нам-то это не смешно!»
Должен же быть какой-то выход. В коридоре эти твари напали на Джейдена, может быть, из-за тесноты. Из-за нервозности, потому что чувствовали в нем угрозу для себя. Сразу же после взрыва этот коллектив потерял свою общность, действовал дезориентированно – неактивные, если ими не управлять. Как поведут себя эти твари, еще неизвестно, а вот то, что с ними сделает эта четверка колес, – однозначно.
– Я не хочу умирать, – прошептал Джейден.
– Не умрешь. Голову вниз, пригнись. Смотри в землю, иди как можно быстрее. Сворачиваем в проход и вперед. Ясно? Не останавливаться. – «Если у нас еще получится выйти».
Могучий, оглушительный, этот портальный кран надвигается, гоня перед собой волну вони – от резины и смазочного масла, истребляя всякий свет в коридоре. Они побежали плечом к плечу, и как бы сильно страх ни парализовал Джейдена, но еще сильнее он гнал его дальше.
И вдруг взошло солнце. Между контейнерными стенами распустилась почка огня и расцвела пышным цветом. За ней другая, от которой эти твари беспорядочно бежали, натыкаясь друг на друга. Одна огненная вспышка за другой взрывались там, будто какой-то мифический дракон приближался из поперечного коридора, до которого оставалось всего несколько шагов. Лютер остановился, загородил себя и Джейдена поднятыми руками. Воздух снова загорелся. Пламя достало сразу нескольких монстров, их воспламененные тела ударялись о стальные стенки, когда они в смертельных судорогах пытались подняться к небу. Портальный кран надвигался неумолимо, смерть сделала свой выбор – раздавить…
– Джейден? Лютер?
Силуэт Пилар на перекрестке коридоров. Джим, выпустивший вверх уже четвертое извержение из огнемета. Грохот, скрежет шин. Лютер уже ждал конца. Повернулся и увидел, что кран остановился. Вытянул правую руку – и она легла на горячую резину. Игра мысли, неуместная. Пригнувшись, он потянул Джейдена за собой, вслед за Пилар и Джимом, в поперечный проход. Воздух у них над головами кипел. Наконец-то выход, они снаружи, «мерседес» Пилар с работающим мотором, Кэнъити Такахаси за рулем, Кенни-бой, oh Kenniboy, I’ll be here in sunshine or in shadow, Kenniboy, oh Kenniboy, I love you so…
Грейс не было видно нигде.
Пилар бросилась к пассажирской дверце. Они помогли Джейдену сесть на заднее сиденье – скорее, просто забросили его внутрь.
– А мы двое красавчики, в театральной ложе, – ухмыльнулся Джим. – Поедем сзади.
Что-то появляется из коридора. Лютер видит в потоке света, как что-то надвигается, видит, как распахиваются черные челюсти, потом оно виснет на канадце и вгрызается в его плечо. Вырывает из него кусок.
Джим дико кричит. Резко поворачивается и отшвыривает это от себя. Оно, как вертолет, взмывает вверх, вновь обрушивается на свою жертву и лопается в воздухе. Лютер убирает свой «глок» на место.
Не теряя больше ни секунды, они бегут прочь из Окленда.
* * *
– Потому что Эльмар меня любит, – сказала Лиза в приливе чувств, и это прозвучало так, будто ее голосовые связки смазали сливочным маслом. – Он так меня любит! И поэтому он, конечно, всегда будет к вашим услугам, в чем бы вы ни нуждались.
– Это великолепно! – поддакивал продюсер и в который раз пожимал Эльмару руку. – Имя Лизы Мартини обладает такой притягательной силой, целое поколение захочет посмотреть этот фильм только из-за нее. Да еще и в виртуальной трехмерности, шестьдесят кадров в секунду!
– Полный метр, – воркует Лиза.
– Так сказать, панорамная Лиза Мартини, я имею в виду, если бы можно было подойти к ней почти вплотную!
– И сколько времени ты будешь в кадре? – смущенно спросил Эльмар.
– О, вообще-то, ее будет видно постоянно. – Продюсер придал себе вид задумчивости. – В целом, четыре минуты.
– Четыре минуты. Ага.
– Но какие четыре минуты! – Лиза захлопала в ладоши.
– Ну, эм-м, супер. – Эльмар улыбнулся, чтобы развеять их явные сомнения, что он не в курсе.
Он был в курсе. Хотя и увлеченный их обращением к знакам изгнания Венеры и ее гипнотического явления даже еще в состоянии утреннего запустения – эльфийски-бледной, темнокудрой, с изумрудно-зелеными глазами, которые, казалось, постоянно заманивают тебя в заколдованные леса, – однако его мысли были больше заняты помшерифа Лютером Опоку и его непоявлением, а лучше сказать – исчезновением, чем введением Лизы в кинобизнес, которое не интересовало его ни минуты, или вечеринкой, которую она закатывала, чтобы соответствовать эпохальному значению повода, – из-за чего дюжины гейских кельнеров разносили по дому и к бассейну канапе, а хипстеры слонялись по помещениям – все они казались ему другими людьми. Чувство, которое всегда овладевало им на вечеринках. Что-то праздновалось там, иной раз и его
