Марк Ходдер - Экспедиция в Лунные Горы

Большая часть воспоминаний Бёртона уже вернулась, и он понимал, что эти ищейки — тот самый вид растений, которых немцы использовали в 1863, с одним ужасным отличием: в их мясистых лепестках никто не сидел. Значит если кто-нибудь и управляет ими, то он, скорее всего, не человек.

Ближе к горам растительность стала более густой и дикой. Чем дальше они ехали, тем краснее становились цветы и фрукты, и, наконец, вокруг них остались только кроваво-красные цветы, ягоды и круглые, покрытые росой выпуклости непонятного происхождения. Маки вели паровых пауков прямо на мокрые джунгли, и — совершенно удивительно — хаотическое переплетение растений расступалось перед ними и давало пройти.

Через деревья падали лучи света. Лианы, раскачиваясь, свисали вниз. Наполненный влагой воздух то благоухал ароматами, то отвратительно вонял червивым мясом. Лениво жужжали жирные пчелы. Тут и там порхали бабочки и проносились стрекозы. Сверху планировали семена на оперенных крыльях. А в листве над головой тысячи и тысячи зеленых попугаев пронзительно кричали, болтали, хихикали, свистели и оскорбляли без остановки.

Бёртон засмеялся и никак не мог остановиться.

Уэллс, который ехал впереди, обернулся, поднял брови и спросил:

— В чем дело, черт побери?

— Покс! — крикнул Бёртон. — Покс и Фокс! Боги, сколько яиц отложила эта чертова птица? — Он поглядел вверх и проорал: — Покс! Покс! Покс! — потом внезапно согнулся и горько зарыдал: к нему вернулось слишком много тяжелых воспоминаний и теперь он точно знал, что вернется назад и как.

Уэллс сдерживал своего сенокосца, пока Бёртон не поравнялся с ним.

— Что с тобой? Как ты себя чувствуешь?

— Я больше не могу, — прошептал Бёртон. — Я больше не могу это выносить. Слишком много для одного человека. Я должен изменить все, Берти. Все.

— Давай отдохнем, — предложил военный корреспондент. — Вроде бы у нас еще есть немного еды в одном из мешков. Поедим и слегка поспим.

Они выключили моторы и спустились на землю. Внезапно спутанная масса багровой листвы зашуршала и расступилась, как занавес, открыв дорогу на поляну, заполненную восхитительными маками.

— Приглашение, ей-богу, если я хоть что-то понимаю в приглашениях! — воскликнул Уэллс. — То, что управляет маками, очевидно, имеет власть и над джунглями!

Они вышли на открытое место и сели. Уэллс принес корзину с едой и вынул оттуда ломоть хлеба и клин сыра. Они оба стали есть.

Бёртон, казалось, углубился в себя.

В его темных глазах стояла боль, щеки впали. Уэллс озабоченно наблюдал за ним кончиком глаза, когда что-то еще привлекло его внимание. Стоявшее на краю поляны дерево с большими грушевидными тыквами внезапно зашевелилось. Одна из его веток, со скрипом и щелканьем, вытянулась вперед, на открытое место. Бёртон, услышав скрип, поднял голову и с изумлением смотрел, как ветка, подвигавшись, опустилась и тыква повисла между двумя людьми.

— Подарок? — спросил Уэллс.

Бёртон нерешительно протянул руку к похожему на тыкву фрукту. Он сорвал его, и ветка тут же вернулась обратно. На верхушке плода открылась щель, из которой выплеснулась янтарная жидкость. Он понюхал ее, удивленно попробовал и одобрительно причмокнул.

— Ты не поверишь, — сказал он, глотнул и передал тыкву военному корреспонденту.

Уэллс попробовал.

— Это... это... это бренди!

Они пили, они ели, и все это время их оскорбляли болтуны.

Пришла ночь. Они заснули.

На рассвете два человека сели на свои экипажи и поехали вдоль тропы из маков.

— То ли я еду на гигантском паровом пауке по доброжелательным джунглям с человеком из прошлого, — вслух подумал Уэллс, — то ли я сплю.

— То ли сошел с ума, — добавил Бёртон.

К полудню они достигли крутого склона, обрамленного высокими голубоватыми камнями. Бёртон остановил сенокосца и через ветви деревьев посмотрел на горы, поднимавшиеся перед ними. Соскользнув с седла, он нагнулся и оглядел землю. Откос состоял из сланца, который удерживала сеть нитевидных корней. 

— Это она, Берти.

— Кто?

— Тропа, которая ведет к Храму Глаз.

— Тогда вперед и вверх!

Бёртон вновь сел в седло и повел паука вверх по склону в узкое ущелье, чьи стены обвивали толстые узловатые лозы, а землю покрывал перегной, из которого в изобилии росли маки и другие цветы.

С каждым шагом стены поднимались все выше и тени углублялись все больше; появились рои светлячков, которые омыли двух путешественников странным неустойчивым светом.

Примерно через милю сенокосцы переступили через маленький каменный холмик — очевидно могилу — и у Бёртона сжалось сердце, когда он вспомнил того, кто похоронен здесь.

Они ехали все дальше, через плотную листву, которая расступалась при их приближении, под свисающими лианами, которые поднимались, разрешая им пройти, и над спутанными корнями, которые зарывались в перегной, чтобы не мешать огромным машинам.

И даже в этом месте, защищенном от солнца, болтуны свирепствовали среди веток, с энтузиазмом выкрикивая оскорбления, по-английски, как заметил Уэллс, хотя они находились глубоко в сердце Немецкой Восточной Африки.

Вперед, вверх, и вот, оказавшись на обширной лесистой вершине, они увидели далекие снежные пики, разрезающие небо.

— Кровавые Джунгли покрывают все горы, — заметил Уэллс, — и за последние пару десятилетий вышли за их пределы.

Земля пошла вниз, и красные маки постепенно привели путешественников во второе ущелье, которое оказалось уже и глубже первого. Растительность сомкнулась вокруг них, они ехали по узкому туннелю. С ветвей деревьев свисали круглые ярко-красные фрукты, бросавшие на двух людей призрачный свет.

— Никогда не видел ничего подобного, — пробормотал Уэллс. — У меня смутное впечатление, что это все одно растение. Я чувствую себя так, как если бы мы находимся внутри гигантского живого существа.

Болтуны почти исчезли, на путешественников опустилась глубокая тишина, нарушаемая только ровным урчанием моторов и жужжанием насекомых.

— На нас смотрят, — объявил Бёртон.

— Что? Кто? Откуда?

Бёртон указал на просвет в листве справа от него. Уэллс прищурился и увидел на ветке дерева обнаженного чернокожего человека. В слабом красном свете он казался похожим на рептилию; в руках он держал лук.

— Чвези, — сказал Бёртон. — Дети Глаза. Они ничего не сделают нам.

— Ты уверен?

— Уверен, Берти.

Чем глубже они заходили в чащу, тем больше видели молчаливых неподвижных наблюдателей.

И внезапно оказались на свету.