Испивший тьмы - Замиль Ахтар

Со временем к хору добавилось кваканье лягушек. Вскоре грязь уступила место воде, и я с трудом пробирался вперед. Влажный воздух прилипал к потной коже. Меня окружали заросшие пруды, и я подумал о чудовищах, которые могли в них скрываться, – равнодушных к битве, но не менее кровожадных, чем сражающиеся в ней люди.

Я обходил воду, часто цепляясь за ветки и стволы, чтобы оставаться сухим, и осторожно пробуя почву ногой, прежде чем наступить всем своим весом. Позже я сломал ветку и стал проверять путь впереди с ее помощью.

Оступившись, я едва не упал в сплетение корней, а попробовав перенести вес на другую ногу, чуть не свалился в тошнотворно зеленую воду. Неуверенно балансируя, я все же шел дальше.

Я перешел болото, затем еще одно и еще. Грязь облепляла меня по пояс. Я вылил жижу из сапог и шел уже по более сухой – по крайней мере пока – лесной почве.

Что тоже было опасно. Васко мог выслать патрули. Услышав топот скачущих лошадей, я насторожился и нырнул за дерево в надежде, что всадники, кем бы они ни были, меня не заметят.

Рубади. Ноги их лошадей были в грязи. Они тоже перешли болото, вероятно, чтобы держать Васко в напряжении и заставить выслать против них отряды, которые были так нужны ему в другом месте.

Но их задача меня не касалась. Оставаясь под прикрытием леса, я двинулся дальше.

Крики. Вопли. Визг. Где-то рядом. Мне следовало бы не обращать внимания и идти вперед. Но они доносились от скопления лачуг у ручья. Крики крестейцев, моих соплеменников. Людей, которых я поклялся защищать ценой жизни. Людей, ради спасения которых я завоевал Костану.

Но я не завоеватель. Больше нет. И все же…

Крики стали пронзительнее, будто чью-то душу вырывали из тела. Нужно было проигнорировать их, но я подошел ближе, спрятался за кустом и осторожно выглянул.

Рубади, только что промчавшиеся мимо меня, переходили от дома к дому и убивали всех внутри. Мускулистый варвар с копьем вытащил из хижины девушку. Черноволосую, как Элли. Ее родители распростерлись на земле, истекая кровью, кишки из распоротых копьем животов вывалились наружу.

«Лат мы принадлежим, и к ней мы возвращаемся», – прозвучали слова Мирного человека у меня в голове. Но битва – не время для оплакивания.

Должно быть, Васко давным-давно велел этим селянам покинуть поле боя. Но я по собственному опыту знал упрямство таких людей. Сколько ни предупреждай их о приближении врага, сколько ни умоляй бежать в укрытие, они остаются. И чаще всего погибают.

Но девочка, которую сейчас толкал рубади… она еще не была достаточно взрослой, чтобы принять такое решение. Она не заслуживала того, чтобы страдать из-за глупого выбора матери и отца. Она не заслужила, чтобы ее изнасиловали и убили семеро рубади и рутенцев. Ни одна крестейская девочка не заслуживает такой участи.

Я сжал кулак, направил в него огонь, бушующий в жилах, и раскрыл ладонь. Молния ударила в ближнее к варварам дерево, опалив его. Ветки и листья загорелись. На секунду раскаты грома заглушили все остальные звуки.

Я приготовил вторую молнию – на случай, если они не отпустят девчонку. Но они бросили ее на землю, вскочили на лошадей и умчались. Я вышел из укрытия и поспешил к девочке, оцепенело сидевшей между лужами крови от тел родителей.

– Беги на юг, – сказал я ей. – Беги и не останавливайся.

Это ее самый верный шанс выжить. Должно быть, она ровесница Принципа. Даже если побежит на юг, в пути ее ожидают десятки других опасностей. И все же что еще я мог ей сказать?

Девочка посмотрела мне за спину, и ее глаза распахнулись. В ее зрачках я увидел отражение человека с мечом.

Я увернулся как мог, но клинок угодил в правое плечо, прямо над железной рукой.

Я сжал кулак, открыл его и призвал молнию. Но на ладони вспыхнула лишь горстка болезненных искр. Я не мог набрать достаточно огня из своих вен, скорее всего, потому, что некоторые из них только что перерезали.

Плотской рукой я обнажил меч. Он принадлежал человеку, пытавшемуся сейчас меня убить. Или это просто призрак мечника, которого застрелил Принцип?

– Твой гром оказался весьма кстати, – сказал он. – Благодарю за то, что выдал свое местоположение.

– Я видел, как ты умер.

– Ты видел, как меня подстрелили. Это не одно и то же.

Спеша покинуть монастырь, я не заколол его для верности. Теперь меня преследовала та ошибка, а вовсе не призрак.

– Как я рад, что мы наконец сразимся в поединке, – сказал он. – Благодарю за то, что сохранил мой меч в целости, острым и блестящим. Я так боялся, что он потеряется. Это меч моего учителя. Он всему меня научил, в том числе и тому, как быть тихим.

Значит, вот почему я его не слышал. Он научился подкрадываться, словно невидимый, но вездесущий ангел смерти.

Мечник был даже выше меня. Я никогда не сражался с человеком выше ростом и теперь понял, почему выиграл столько поединков: не так-то просто отражать атаку сверху.

Он держал типично крестейский длинный меч, но неуклюже обхватывал рукоять, будто сжимал что-то иной формы. Острие меча было направлено мне в ноги – значит, он не привык к его весу. Я мог бы использовать это против него.

Подбородком он указал на рану в моем правом плече.

– Ты теряешь много крови. У солнцеглотателей такие очевидные слабости.

И вдруг он исчез.

И появился слева, клинок уже скользил к моей шее. Я поднял железную руку и отвел удар, затем быстро отступил.

– Впечатляет, – произнес он. – Никому еще не удавалось отразить этот выпад.

– Ты исчез. – Я поднял меч, чтобы прикрыть шею. По всей видимости, она находилась на самой удобной для него высоте. – Ты колдун?

– Наши глаза не видят мир таким, какой он есть. Мы всего лишь так думаем. Не нужно быть колдуном, чтобы использовать это. Нужна лишь техника.

– Этой технике учат в Шелковых землях?

Если так, что же еще он знает? Джауз показал мне, какими коварными могут быть жители Шелковых земель.

– В Шелковых землях даже не используют мечи. Они нужны только для церемоний.

– Я слышал об этом. – Я сменил стойку. – Тогда почему ты так хорошо обращаешься с ним?

– Некоторые придерживаются древних обычаев. – Он тоже сменил стойку в соответствии с моей. – Кто сохраняет знания и весь уклад жизни, даже если они уже бесполезны. В этом есть своя красота – но