Эльберд Гаглоев - Полшага в сторону

— За Сашку, — ору я и один валится с разрубленной головой. — За человека, — и второй отлетает, зажимая борозду на груди. — За человека, — ору я, но клинки вязнут в выверенной защите.

— Лежать, — кричит истошно женщина.

Серые послушно валятся. И я вижу волчицу, которая целится в меня из Сашкиного мушкетона. Прекрасное лицо искажено безумной гримасой. Грохочет. Меня слепит пламенем и дымом, что-то жарко бьет в грудь, больно разрывая мышцы, швыряет на окно, я успеваю увидеть, как комнату наполняют черноризцы. И с водопадом осколков валюсь вниз.

Все-таки вляпался ладонью в грязь. По-другому встать не было никакой возможности. Прижал к боку портфель, и, пытаясь стряхнуть с руки грязь, почапал к дому. Непонятно почему было редкостно плохо. Болело все тело, как будто избитое. Явно покачивало. Ощущения были такие, как будто поднесли плохой водки. Много. Качнуло очень сильно. Едва не упал.

От угла отделилось несколько фигурок.

— Что с тобой, Петрович? Перепил никак? — раздался встревоженный голосок Вовки. — Давай помогу.

Извазганная рука судорожно метнулась к поясу и остановилась в недоумении. Чего это я? Мальчишки подбежали. Кто-то ухватил портфель. Другие подхватили под руки и дотащили таки мое мощное тело до подъезда и усадили на скамеечку. Пробил холодный пот. Сердце колотилось.

— Дядя Валера, что, худо тебе? Может «Скорую» вызвать? — забеспокоились детки.

Кто-то принес воды. Я отпил. Полегчало. Рукой показал, что уже легче. И, правда, отпустило. Встал. Ноги, как ватные. Но утвердился.

— Дядь Валера, батька с села убоинку привез. Ты оклемаешься, к нам заходи. Батька звал.

— Ладно, — махнул рукой.

Подошел к дверям подъезда. А там как раз Славка своего зверя гулять выводит. С соседом нормально поздоровались, а вечно добрая собака, что всегда ласки требовала, вдруг шарахнулась и заполошенно, как на покойника, завыла.

С трудом дотащил себя до двери. Еле попал ключом в замок. Плечом толкнул дверь, ввалился в прихожую. Тело все огнем горит. Уронил портфель, попал курткой на вешалку. Пиджак, рубашку сбросил, поплелся в душ. Мимо зеркала прошел, остановился. Не мое что-то.

И, правда, не мое. Вместо обычного левисовского ремня, на поясе красовалось широченное сооружение из толстой кожи, по всей длине которого были приклепаны широкие белые кресты, а вместо пряжки два каких-то зверя сцепились в лютой схватке.