Дмитрий Григорьев - Кровь, или 72 часа

Ознакомительный фрагмент

Расширенные зрачки жены не реагировали на слепящий свет операционной лампы.

Кто-то вошел и встал рядом.

— Мне сказали, что ты бывший медработник, — прозвучал мягкий голос.

Муж пациентки встрепенулся, и на убеленного сединами врача посыпались требования:

— Ей нужен щадящий режим искусственного дыхания! Ее легкие в рубцах и не могут растягиваться, как у здорового человека!

— Да, конечно. Мы это учтем, — быстро ответил врач.

Он попытался что-то добавить, но не успел.

— Ее надо как можно скорее переводить на самостоятельное дыхание! — продолжали сыпаться требования.

Доктор замолчал и лишь кивал в ответ. Наконец требования закончились. В боксе повисла напряженная тишина. Врач было открыл рот, как уловил еле слышный шепот:

— Почему ее зрачки не реагируют на свет?!

— Не надо отчаиваться! — заторопился он, как будто боялся, что его снова перебьют. — Виро́нику только что вернули к жизни. Сейчас она находится в глубокой коме, но у нее есть три дня, чтобы выкарабкаться из нее.

— Почему только три?!

— Если мозг выжил, мы это увидим в первые семьдесят два часа.

— А если нет?!

— Не будем торопить события, — врач направился к выходу.

У дверей он обернулся:

— Да, мы поднимаем Виронику в палату интенсивной терапии.

Дверь хлопнула. Черная пелена непомерного горя окружила одинокую пару. Она пыталась затопить островок яркого света от операционной лампы, отнимая последнюю надежду на спасение в этом безжалостном океане жизни.

— Нет! Мир, ты не можешь быть так жесток! Чем мы провинились перед тобой?! — послышался шепот отчаяния.

Их руки слились.

— Родная, если ты меня слышишь, пошевели пальчиками!

Эта мольба повторялась все громче и громче, пока не превратилась в крик.

«Остановись! Твои попытки бесполезны, — пробился сквозь крик голос разума. — Вспомни курс реаниматологии!»

С наступившей тишиной весь ужас случившегося обрушился ледяной лавиной и смыл остатки надежды с крошечного островка света на полу. Все сразу же потеряло смысл. Вся житейская суета с ее ежедневными проблемами показалась никчемной.

— Любимая! Ради чего теперь жить?!

Вироника не отвечала. Ее безжизненные пальцы потеплели. Привычная синюшность ногтей куда-то исчезла.

«Ничего, сейчас ты отдохнешь и обязательно вернешься ко мне! — гладил он ее пальцы. — У нас есть целых три дня!»

Сидония знала, что эти любящие руки теперь всегда будут с ней. Они всегда будут заботиться о ней, что бы ни случилось. И пусть его снадобья ей не помогают, только бы он был рядом. Видеть его, касаться его, чувствовать его заботу — одно это придавало ей силы!

Когда Пэйтр понял, что сам не в силах поставить Сидонию на ноги, он обратился к знахарке, к той самой, что поведала ему о пленнице герцога.

— Плохие знаки, сестра! — вздохнула старуха. — Похоже, тебя опоили неведомым нам запирающим эликсиром и он подавил в тебе не только колдовскую силу, но и силу телесную!

— Что же теперь делать?! — с тревогой спросил Пэйтр.

— Здоровье мы ей вернем. Перед родной природой никакие заморские чары не устоят! А вот вернуть колдовскую силу, боюсь, не сумеем! Хотя есть способ, — она посмотрела на знахаря. — Проводи меня!

— Какой способ? — приподнялась Сидония.

— Время! Время все лечит, сестра! — обернулась старуха.

Знахарка оказалась права. Мало-помалу Сидония начала вставать. За лето она окрепла и теперь каждый день гуляла с Пэйтром по лесу.

— А ты можешь отвести меня к нашей лачуге? — однажды попросила Сидония.

— Конечно, — в его голосе появились нотки грусти.

— Тебе тоже жалко прабабушку?

Он молча кивнул.

Следы пожарища уже успели зарасти. Сидония присела и выпутала из травы уголек.

— Тут везде ее пепел! — прошептала она. — Теперь это прабабушкина полянка!

— И моих родителей тоже! — Пэйтр присел рядом.

— Как — твоих родителей?! — опешила Сидония.

— Я, конечно, не помню, я тогда только родился… — он помолчал и тихо добавил. — Эта лачуга была моим домом.

— Правда?!

— В тот год несметные полчища саранчи уничтожили все посевы в округе, и отчаявшиеся крестьяне обвинили во всем моего отца. Он тоже был знахарем, но многие считали его колдуном. — Пэйтр подвел ее к двум холмикам на краю опушки. — Голодная толпа напала на наш дом! — он прижал к себе Сидонию. — Хорошо, что неподалеку собирала травы твоя прабабушка. Она прибежала на шум и отобрала меня у озверевших крестьян.

— А родители?

— Родителей забили палками.

— Бедненький! — Сидония еще крепче прижалась к нему.

— Твоя прабабушка перебралась из своей землянки сюда и вырастила меня. Она передала мне все свои знания, и теперь настало время доставить их по назначению.

— По назначению?

— Они по праву принадлежат тебе!

После похода на пепелище началось приобщение Сидонии к миру потусторонних сил. С замиранием сердца она слушала своего наставника.

— Людские порывы, несущие гнев или любовь, печаль или радость, добро или зло, не исчезают бесследно. Они изливаются в окружающий мир в виде сгустков невидимой энергии, — рассказывал он, охватывая руками небо. — И если белая энергия расплескана везде — только протяни руку, то черная сливается в могучие потоки и уносится ввысь. Кто владеет искусством управлять этими потоками, тот владеет миром! Ведьмы издревле используют жертвоприношения и ритуалы для привлечения этой энергии. Придет время, и ты тоже сумеешь обуздать эти потоки… — тут он запнулся и поправился: — Когда чары заморского эликсира падут.

— А когда они падут?! — с нетерпением спросила Сидония.

— Никто не знает, как скоро, — поникшим голосом произнес Пэйтр. — Но старая знахарка подсказала, как можно поторопить возвращение твоей колдовской силы. Правда, это не просто!

— Не томи! — загорелась она.

Пэйтр замолчал и потупился.

— Ты что?! — Сидония заглянула ему в глаза. — Это что-то неприличное?

Тот молча кивнул.

— Что бы это ни было, я согласна!

— Нам нужно родить дочь! — прошептал он себе под нос.

— Нашел неприличное! — она обняла его и чмокнула в щеку.

— Но…

— Никаких но! Я готова!

— Знахарка предупредила, что это чревато непредсказуемыми последствиями.

— Какими?!

— Смешение крови наших колдовских ветвей может привести к удивительным свершениям, но может принести и великое горе! Наша кровь несет два начала: доброе и злое. Мы оба можем и помогать людям, и творить зло. В нас добро и зло уравновешивают друг друга. Ребенку же, который унаследует два одинаковых начала, суждено стать либо белым магом, творящим только добро, либо черной ведьмой, способной только на зло.

— Я не против слияния наших ветвей! — она вновь обняла его и впервые поцеловала в губы.

Поцелуй был страстным и долгим, как их будущая жизнь. Она верила своему избраннику и с надеждой ждала своей избавительницы от чар заморской ворожеи. Шли годы, и надежда стала угасать.

— Против законов природы ничто не устоит! — ободрял роженицу муж, принимая их пятого сына.

И вера Пэйтра в силы природы не подвела. События стали развиваться стремительно после того, как они явили миру шестого ребенка. Их будущее чадо долго отказывалось появляться на свет и пересидело в утробе матери почти целую луну.

— Уж не пытается ли природа разрешить меня под самый шабаш? — волновалась Сидония.

Была середина апреля, и вихри черной энергии уже поджидали своих повелительниц у облюбованных горных вершин. Была такая вершина и в Померании. Далеко за речными просторами Эльбы возвышалась Лысая гора. От постоянных визитов темных сил все живое давно покинуло ее зубчатые хребты, и гора красовалась своей гранитной наготой. Ее обнаженные склоны наводили ужас на местных жителей, и они обходили гору десятой дорогой.

Каждый год Сидония отправлялась туда на шабаш в надежде, что сила Лысой горы ускорит ее избавление от заморских чар.

— Не дай бог, ты там разродишься: гора погубит младенца! — не отпустил ее в этот раз Пэйтр.

Да она уже и сама понимала, что не дойдет. Странное ощущение качки усиливалось с каждым днем. Она никогда не была на море, но в последние дни снова и снова видела себя на палубе огромного корабля. Могучие океанские волны все сильнее раскачивали перегруженный галеон. Глядя на исчезающий за горизонтом берег, она чувствовала, как вместе с родной землей исчезает и ее магическая сила. Клубком скрученной энергии Сидония катилась прочь от родных берегов, разматываясь и уменьшаясь с каждым новым оборотом.