Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

Она бережно уложила деревце поверх досок, обмотала бечёвкой, чтобы не свалилось, и потащила санки дальше вниз. На душе вдруг потеплело, несмотря на промозглый холод, что сочился сквозь щели в стенах. Праздник был на носу, и ёлка пришлась как нельзя кстати — маленький кусочек цвета в окружающей серой унылости. Только вот Руслан… Его лихорадка всё не отступала, и это было единственным, что гасило искры радости в её груди.

* * *

В эту зиму снег словно забыл дорогу к земле. Сова припоминала лишь короткую метель — два, может три дня, — что застала их с Русланом в пути. А потом северный ветер, холодный и цепкий, принялся за работу: разгладил, отутюжил сугробы, сперва превратив их в хрустящий наст, а затем и в зеркальный лёд. Теперь он покрывал всё — от облупленных стен пятиэтажек до растрескавшихся дорог и скользких ступеней. Особенно завораживающе лёд смотрелся там, где уцелели окна и провода: их будто оплавили, и стекла казались застывшими слезами, медленно стекающими под напором мороза и ветра.

Макаренко направила санки вниз по обледенелым ступеням, в подвал двухэтажного дома — заброшенного, но крепкого, похожего на миниатюрный замок, затерянный в этом ледяном царстве. Доски и маленькая ёлка подпрыгивали на полозьях, пока она спускалась. В который раз Сова мысленно поблагодарила того, кто создал этот подвал — уютный, тёплый, словно нарочно уготованный для выживания в такую стужу. Тяжёлая металлическая дверь поддалась с глухим скрипом, за ней вторая — и вот она внутри, втащила санки за собой. Жаркий воздух обрушился на неё, точно горячая волна, и Софья, морщась, принялась сбрасывать промёрзшую одежду.

Из тёмного угла донёсся слабый стон. Для Совы это был знак — Руслан ещё держится. Два месяца она боролась за его жизнь, и каждый раз, возвращаясь, готовилась к худшему: найти его недвижимым, побеждённым той странной хворью, что не отступала. Но любой звук — стон, шорох, хриплый вздох — говорил ей: мальчик жив. Это было единственным, что пока грело её душу в этом ледяном аду.

Планы мести, что жгли её изнутри, оставались подвешенными в воздухе. Она жаждала их воплощения, но всё упиралось в Руслана. Он должен не просто очнуться из забытья, что держало его второй месяц, но и встать на ноги, иначе что с ним станет, если она провалится? Останется гнить в одиночестве в этой тёмной норе? Нет, бросить его Сова не могла.

Скинув верхнюю одежду, она зажгла несколько лучин — их дрожащий свет озарил углы подвала и кровать больного. Руслан лежал, блестящий от пота, дёргался во сне, бормотал что-то бессвязное — обрывки слов, точно клочья тумана. Раз в сутки Макаренко обтирала его худое тело влажной тряпкой и вливала в него мясной бульон — густой, сваренный из крыс, что попадались в городе. На хорей она не охотилась: слишком крупная добыча для двоих, остатки пришлось бы прятать, а это риск — запах мог привлечь зверей. Крысы — другое дело. Ловушки из обломков досок и проволоки собирались за полчаса, а «урожай» можно было снимать неделями. Этих тварей в развалинах плодилось немерено, и расставленные в тёмных углах капканы не выдавали её присутствия так, как ямы или силки для хорей.

Когда Софья впервые раздела бесчувственного Руслана, её взгляд застыл на его теле, изрезанном шрамами. Протирая дрожащую, горячую кожу влажной тряпкой, она заметила не только крестообразный рубец там, где должен быть пупок, но и россыпь мелких отметин — будто пуговки, выжженные или вырезанные острым лезвием. Они усеивали его худые рёбра, плечи, бёдра — следы чьей-то жестокой руки. Сова не могла вообразить, кто и зачем так терзал мальчишку. Шрамы намекали на пытки, что он, должно быть, пережил ещё в раннем детстве, но рассказать о них не мог — лихорадка держала его в своих цепких лапах. А Макаренко знала его слишком мало, чтобы вот так, в лоб, выспрашивать о прошлом.

Однажды, когда бред Руслана растянулся дольше обычного, а из его пересохших губ вырывались обрывки фраз — «Ты будешь с нами», «Скоро», «Один из нас», — Сова решилась. Наклонилась к нему и тихо спросила о шрамах. Но он не услышал — лишь заметался сильнее, простыня под ним промокла от пота, а слова утонули в горячечном бормотании. После этого она оставила расспросы, решив дождаться, когда мальчик очнётся и сможет говорить сам.

Что-то похожее на пыточную она видела в бункере Кизляка, под монастырём в Переславле-Залесском. Холодные металлические столы, поблёскивающие в полумраке, ряды инструментов — колющих, режущих, с острыми краями, — огромные стеклянные цилиндры, в одном из которых тело мальчика, и пластиковые трубки с длинными хромированными иглами, которые обвивали тело ребёнка и вонзались в кожу как раз в тех местах, в которых у Руслана шрамы. Те же иглы вполне могли оставить на коже Руслана эти жуткие метки. Но, по её сведениям, он родился в Юрьеве-Польском, никогда не покидал его пределов и уж точно не бывал в Переславле. Откуда же тогда эти шрамы? Неужели и в Юрьеве кто-то пытал детей, ставил опыты на живых? Или травма была так глубока, что мальчик запер её в себе, не доверяя даже тем, кто оказался рядом? Софья для него чужая — не сестра, не мать, чтобы он раскрылся ей.

«Ничего, — думала она, — очнётся — разговорим. Он должен прийти в себя, обязательно. Нужно только потерпеть».

Однажды отец отправил её в Вологду за новогодними игрушками. Время было неподходящее — ни праздников тебе, ни покоя, да и опасность поджидала за каждым углом. Но отец цеплялся за Новый год, как за спасательный круг. Говорил, что если есть семья, то должны быть и семейные традиции, а Новый год — главная из них. Вот и послал дочь одну в тот мёртвый город. Зачем? Во-первых, запас