Цвет твоей крови - Александр Александрович Бушков

– Зря… Могу тебя заверить: я вовсе не выродок. В Братстве есть люди, со мной совершенно согласные, и их больше, чем можно сосчитать по пальцам…

– Но все же недостаточно много, я так понимаю, чтобы по всем правилам потребовать созыва Великого Совета и предложить изменить какие-то основы?

– А разве истина подтверждается числом тех, кто ее защищает? Ты же читал книги об истории храма богини Лаути. Она явилась одному-единственному человеку, не ученому и не мыслителю, простому неграмотному гончару. И он отправился нести свет истины в одиночку. Но прошло не так уж много времени, и приверженцы Лаути появились во множестве. Сейчас ее храмы воздвигнуты и на нашей Большой Суше, и в Заморье, везде, где живут люди…

– Ты снова выбрал неудачное сравнение, Знахарь, – ровным голосом сказал Грайт. – Лаути – богиня Истины, а ты защищаешь людоедство, хоть и уверил себя, будто из самых высоких побуждений…

– А разве забота о том, чтобы как можно больше людей жили в довольстве и счастье, – неблагородное побуждение?

– Меня совершенно не тянет на долгие дискуссии, – сказал Грайт, встал с кресла и словно бы в задумчивости неторопливо прошелся по комнате. – Я хорошо тебя знаю. Все, о чем ты говорил, – не минутный нахлыв и не игра ума. Твердое убеждение, не так ли?

– Хорошо, ты хоть это признаешь…

– Я хорошо тебя знаю, – повторил Грайт, остановившись рядом с ним.

Поднял ладонь жестом, каким обычно преграждают дорогу, – и вытянутой рукой с размаху ударил Знахаря в грудь против сердца. Деревянный стук – звук, какому неоткуда взяться при таком ударе, громкий и звонкий металлический щелчок…

Знахарь не шевельнулся, не изменил позы – но из его глаз исчезло что-то неуловимое, делавшее их живыми, исчезла жизнь, взгляд стал неподвижным и словно бы остекленевшим. Я еще не успел в полной мере понять, что на моих глазах произошло, как Грайт убрал руку, на этот раз с некоторым усилием. Ах вот оно что… Под его ладонью сверкнуло узкое и длинное лезвие, покрытое синей кровью, чуть курившейся парко`м…

Преспокойно вытерев его черным носовым платком, Грайт запустил пальцы левой руки под правое запястье, что-то там сделал – и лезвие с тем же металлическим щелчком исчезло в рукаве. Сделал еще что-то – раздался второй щелчок, потише, – ну конечно, там должен быть предохранитель, стопор, иначе велик риск, что лезвие при случайном нажатии выскочит в самый неподходящий момент…

– Неблагородное оружие разбойников и грабителей, согласен, – сказал Грайт своим обычным насмешливо-отчужденным тоном. – Но не всегда можно прибегать к благородному оружию, тем более когда такой возможности нет… Я рад, друзья мои. На ваших лицах не видно ни особенного удивления, ни жалости. Это хорошо…

Неподвижный Знахарь стекленеющими глазами смотрел в никуда, румяные щеки на глазах наливались восковой бледностью. На осунувшемся личике Алатиэль ничего не отражалось, кроме злости, да что там – ненависти. Я тоже не чувствовал к свежеиспеченному мертвецу ни малейшей жалости – порой интеллигентские терзания способны причинить нешуточный вред, и тут уж не до гуманизма и прочих слюнтяйств, главное – остановить вовремя. Что Грайту, полагаю, удалось…

– В доме еще слуга… – отрешенно выговорила Алатиэль.

– И еще один во дворе, – кивнул Грайт. – Правильно мыслишь, Алатиэль. Посидите пока, я справлюсь один…

И он вышел своей всегдашней размашистой, энергичной походкой, бесшумно притворив за собой тяжелую дверь. Мы так и остались сидеть, не глядя друг на друга, – а что мы могли сказать или сделать? Тем более что от нас не требовалось ни слов, ни действий…

Вернулся Грайт быстро. Клинка на виду не было.

– Нечего рассиживаться, пошли, – сказал он деловито. – В Весельчаке я абсолютно уверен, хотя бы потому, что он совершенно не склонен к умствованиям и колебаниям… но все равно нельзя оставаться в городе, в этой огромной ловушке. Нынче не старинные времена, городские ворота не запирают на ночь, да и нет давненько ворот. А от охотников всегда ждут чудачеств и сумасбродств, никто не удивится, что они пустились в путь на ночь глядя. Ночевка в лесу – не самое неприятное из того, что может нас подстерегать…

Он вышел первым, мы двинулись следом. В доме стояла мертвая тишина – в данном случае и в самом прямом смысле. Пристегнув оружие, мы вышли на крыльцо, и от сторожки моментально бросился с поклонами привратник:

– Прикажете расседлывать, благородный господин? Вы так и не дали распоряжений…

Мне пришло в голову, что он вот-вот начнет недоумевать, сообразив, что оружие висит у нас на поясах, – а значит, я уже понимал, ему станет ясно, что в гостях мы не остаемся, сорвались на ночь глядя. Однако Грайт явно не собирался давать ему время на раздумья, сказал непререкаемым тоном:

– Да, расседлывай, пошли вместе, я покажу, с какими седельными сумами надлежит обращаться особенно осторожно…

И первым направился к двери конюшни, за ним зарысил привратник, судя по безмятежно-услужливому лицу, так и не успевший проникнуться недоумением. Дверь оставалась открытой, но раздался лишь короткий тихий шум, и тут же Грайт распахнул изнутри ворота конюшни, позвал:

– Живо, выводим лошадей!

Никаких особенных эмоций я не ощутил: слуги были ни в чем не виноваты, но сплошь и рядом в играх, где ставки слишком высоки, не считают пешек. Снова в ходу жестокое понятие «неизбежные потери», на том стоит наш мир, и этот, как быстро выяснилось, тоже, и ничего тут не поделаешь…

Неспешной рысью мы двинулись по улицам. Еще не стемнело окончательно, но уже повсюду горели уличные фонари той же загадочной системы, что и на постоялом дворе: яркое, порой мерцавшее пламя непонятной природы, вполне может оказаться, что очередное благодеяние ватаков. Начиналась оживленная ночная жизнь для горожан с туго набитым кошельком – гуляющих почти не убавилось, разве что исчезли с улиц одетые попроще, много было парочек и веселых компаний, из высоких, настежь распахнутых окон доносилась музыка, смех и веселый гомон. Ручаться можно, никто не вспоминал о Жребии и Поварнях.

Из города нас выпустили беспрепятственно. Шпиков и стражников в воротах поубавилось примерно наполовину – сразу видно, в ночное время здешний устав караульной службы изрядно терял суровость. Мы оказались в воротах единственными проезжающими. Даже Золотой Стражник откровенно поклевывал носом в своем скворечнике и вернул подорожные без всякой демонстративной задержки, не задав ни одного вопроса, так что на сей раз мне не пришлось изображать глухонемого – ага, проем был ярко освещен, и он быстро заметил шкуру неведомого зверя, снимавшую все вопросы и вносившую полную ясность. Я слышал, как шпик лениво,