Рожденные в пламени - Ник Кайм

от братьев, кроме Гора. Их дружба была близкой. В Магистре Войны было что-то очень благородное и самоотверженное. Он пробуждал верность в окружающих как никто другой и обладал ощутимой аурой обаяния. Возможно поэтому Император выбрал Магистром Войны его, а не Сангвиния. Вулкан относился к Гору как к старшему брату, на которого стоит равняться, которому можно доверять. Как бы он хотел сейчас с ним поговорить. Вулкан ощутил сумятицу в душе и вновь захотел вернуться на Ноктюрн. Возможно его изменила долгая война. Лицо примарха посуровело.

– Выжжем эльдаров.

Глядя, как струи дыма поднимаются в небо, Вулкан вспоминал время, когда он ещё не знал ни о звёздах, ни о планетах, ни о воинах в громовых доспехах, которым суждено стать его сынами.

Сильные руки работали над раскаткой, черпали сверкающий оранжевый металл и придавали ему угодную кузнецу форму. Руки покрывали мозоли – следы долгих часов работы перед огнём. Шершавые пальцы сжимали старую рукоять молота, который вздымался и опускался, обрушиваясь на раскалённое железо, пока не придал ему коническую форму. Кузнец обработал металл с другой стороны, и он стал наконечником.

– Дай мне клещи...

Кузнец протянул руку – жёсткую, как выдубленная шкура. Под сажей её покрывал здоровый загар, полученный во время поиска драгоценных камней на арридийской равнине. Он взял протянутый инструмент и поднял им наконечник копья. Шипящее облако пара поднялось, когда раскалённый металл прикоснулся к поверхности воды в бочке. Оно напомнило сыну гору Смертельного Огня, которая громко храпела во сне и душила небо, выдыхая дым.

– Она – кровь из сердца, – однажды сказал ему отец. Сын помнил, как ему едва исполнился год, а он уже был выше и сильнее любого в городе. Стоя на склоне горы они наблюдали, когда она выплёскивает и изрыгает свой гнев. Сначала мальчик хотел бежать, не из страха за себя – в этом отношении его воля была железной – но потому, что он боялся за отца. Н’бел успокоил мальчика взмахом руки. Прижав ладонь к груди, он сказал сыну сделать то же самое, – Почитай огонь. Почитай её. Сынок, она – жизнь и смерть. Наше спасение и наш рок.

Наше спасение и наш рок...

Таков был порядок вещей на Ноктюрне.

На древнем языке это значило «тьма» или «ночь», и воистину мир был погружён во мрак, но другого дома он не знал.

Через несколько мгновений клубящийся пар рассеялся, и Н’бел поднял наконечник из бочки и передал сыну.

Он всё ещё был невероятно горячим, жар кузни ещё не исчез.

– Видишь? Вот новый наконечник для твоего копья, – от улыбки по лицу кузнеца пошли морщины. Круги сажи окружали добрые глаза, а исхудалые щёки покрывал слой пепла. Шрамы-клейма покрывали лысую макушку. – Уверен, ты убьёшь им много заурохов на арридийской равнине.

Сын улыбнулся в ответ.

– Отец, я и сам мог его сделать.

Н’бел чистил инструменты, смывая гарь и копоть. В кузнице было темно, чтобы можно было лучше видеть температуру металла и судить об его готовности. Воздух пропитался запахом гари и сгустился от жара. Но это не угнетало, а лишь воодушевляло сына. Ему здесь нравилось. Здесь сын был в безопасности и обретал покой, который не сыщешь нигде на Ноктюрне. Едва заметные во мраке инструменты отца рядами висели на стенах и лежали на всевозможных верстках и наковальнях. У сына были сильные руки, и здесь в кузнице и мастерской он находил им лучшее применение.

Н’бел продолжал смотреть на свою работу и не замечал мимолётных раздумий сына.

– Я лишь скромный кузнец. У меня нет ни способностей творцов по металлу, ни мудрости шамана земли, но я всё-таки твой отец, а отцы любят что-то делать для любимых детей.

Сын нахмурился и осторожно подошёл к старику.

– Что-то не так?

Недолго Н’бел чистил инструменты – плечи его опустились, и кузнец вздохнул. Он положил молот на наковальню и посмотрел сыну в глаза.

– Мальчик мой, я знаю, что ты пришёл узнать.

– Я...

– Не стоит это отрицать.

На лице сына отразилась боль из-за тревоги отца.

– Я не хочу навредить тебе.

– Знаю, но ты заслуживаешь правды. Я боюсь лишь только того, что она будет для тебя значить.

Сын положил руку на плечо Н’бела и осторожно взял его за подбородок. Рядом с нависшим над ним сыном кузнец казался ребёнком.

– Ты вырастил меня и дал мне дом. Ты всегда будешь моим отцом.

Слёзы полились из глаз Н’бела, и он вытер их прежде, чем отстраниться от сына.

– Следуй за мной, – сказал Н’бел, и они вместе пошли к задней стороне каменной кузницы. Сколько помнил сын, там стояла старая наковальня под кожей. Н’бел сорвал её и бросил на пол. Ржавчина покрывала поверхность тяжёлой наковальни, и сын поразился при виде такой ветхости. Кузнец же едва обратил на это внимания, упёршись плечом в красный металлический бок. Он напрягся, и наковальня сдвинулась – чуть-чуть.

– Я вырастил сына-великана не для того, чтобы самому поднимать все тяжести, – Н’бел скривился. – Как насчёт помочь старику?

Сын, пристыжённый тем, что он просто стоял и смотрел, присоединился к отцу, и вместе они сдвинули огромную наковальню. Он едва ощутил тяжесть – сила рук была невероятной и наполняла все мускулы и сухожилия, но простой труд вместе с отцом радовал душу.

Н’бел вспотел и провёл рукой по лбу.

– Да, я точно был сильнее... – он тяжело вздохнул. Напряжение вернулось, когда он показал на квадратное углубление в полу. – Вот...

Несмотря на толстый слой сажи и пыли сын понял, что когда-то это был люк.

– Он всё время был здесь?

– Я благословляю день, когда ты пришёл к нам, – ответил кузнец. – Ты был и остался чудом.

Сын посмотрел на отца, но тот молчал. Он склонился и ощупал края углубления. Пальцы нашли опору, и сын показал силу, которой не было ни у кого другого в городе, подняв огромный каменный булыжник. Несмотря на вес он осторожно его поставил и затем уставился в тёмный туннель, ведущий вниз.

– Что там?

– Сколько я тебя знаю, ты никогда не показывал страха. Ты не дрогнул даже перед подгорными драконами.

– А сейчас боюсь, – честно признался сын. – Теперь, когда я стою перед ней, я не уверен, что хочу узнать правду.

Н’бел положил руку на его плечо, – Ты всегда будешь моим сыном.