Тени двойного солнца - А. Л. Легат

сложил руки на животе, поглаживая ладони большими пальцами.

– Больше пропавших, миледи. И…

Я задержала дыхание, стараясь ничего не упустить. Хорун занервничал еще больше.

– …и тех, кто ничем не примечателен.

Хриплый голос Ганта опередил меня:

– Ими и стоит заняться в первый черед. Верно, миледи?

Все подскочили. Никто не услышал, как хлопнула входная дверь.

– Я сказала тебе приглядывать за улицей!

Гант не выглядел виноватым.

– Там никого, миледи. А если уж кто и был, он убрался прочь, когда вы оставили меня снаружи.

Хорун не интересовался улицами, слежкой и Гантом:

– Если позволите, э-э, большая часть запрошенных сумм с той самой печатью – мелочи, но я все учитывал, как вы и сказали…

Я подошла к забрызганному капелью окну, взглянула на темнеющие улицы Оксола. Шпили резиденции все так же смотрели в небо. Пустой резиденции, где мой отец падал на колени перед клерками, ожидая помощи короля, герцога и всех его бестолковых отпрысков…

Не дождался.

– Пойдет, – сказала я, прикрыв ставень.

Не хотелось бы звучать, точно отчаянная крестьянка или попрошайка у храма. Но именно в такой тупик мы и зашли, следуя за Густавом.

– Тогда, миледи, только прикажите…

Я вернулась к столику, не вступая в грязные следы, оставляя новые.

– Гант – наш главный умелец в вопросах смерти, не так ли? Мы начнем с мертвецов из малого списка.

– С мертвецов?..

Я позволила себе улыбнуться.

– Хочу убедиться, что мы не застанем их в добром здравии.

Стопка имен заполнила бы собой хорошенький ящик в кабинетном столе.

– А потом, – вздохнула я, – если управимся до осени, займемся живыми.

XIV. Кабир-гата

Рут Агванг, годы среди болот

Когда молод, все кажется простым. Есть лишь подлецы и святые; твое мнение и чужой вздор; красотки и страхолюдины; есть близкие, а есть чужаки, которым не грех располосовать горло: за золото, сущую мелочь, обидное словцо… И выбора всего два, а чаще и того нету. Босяцкая, лихая молодость – все тебе по плечу, так как дальше своего плеча ни хера и не видишь.

Из острога я отправился на дело, полагая одно: либо я приживусь у Веледаги, либо сведу свою матушку в могилу.

Вы, верно, думаете: чтобы решиться на кражу достаточно простой нужды, с убийством же – дело иное. Не всякий решится на такой грешок, пусть его и прижмут в подворотне с ножом у брюха. Но скажу я вам, что для убийства хватает и самой малости. Не видеть перед собой человека, пока готовишь удар.

А уж людей в моем мире было всего ничего: матушка, назойливый Корж, да я сам. От друзей жди беды, а всяк смотритель в точности, что наш Сульп. Вы-то уж припоминаете, каким ублюдком он был.

Здесь гордиться нечем, но я скажу как есть. Я перерезал горло тем незнакомцам, не запыхавшись. Не каялся, не клял судьбу. Я тревожился об одном – что мог неправильно опознать лица. А после дела омыл руки, прибрал пару безделушек и чувствовал себя ловкачом, любимцем ночи. Почти самой важной шишкой на сраных болотах.

Я вернулся на третье утро. С обманчиво чистыми руками и свеженькой рубахой почти в размер. Со стороны и не приметишь, но в бурой мошне плотняком лежало серебро покойников – добавка к обещанной плате. Острог едва проснулся: медлительный дозор на стене щурился, провожая меня взглядом. Рослый дозорный в галерее подобрался к стрелку, пихнул его локтем. Прошептал тому на ухо что-то крайне любопытное – сонная рожа соседа вытянулась, и стрелок припал к ограждению, свесившись, чтобы меня разглядеть. Я остановился, задрал голову, и подмигнул со всей гадливостью, на которую был способен.

Послышался смешок. Точно любопытная, но испуганная крыса, стрелок спрятался за галереей. Но я спиной чуял, как за мной следят.

К Веледаге меня проводили от первых ворот. Он сидел в расшитой стеганке поверх ночных портков, болтал босой ногой возле сапога со шпорами и посматривал на свернутый листок. Из его кружки шел пар от гретого вина.

– Тебя опередила птаха, – голосом, скрипучим от долгого сна, произнес Веледага.

Скажу вам, что король болот, каким я его прозвал, имени своему не изменил. И в столь ранний час при нем на дозоре стояла троица увальней. Так-то считалось, что их пятеро, оттого и звались они Пятерней. Вон тот, что сейчас потирал глаза в углу, неуверенно посматривая в мою сторону – это Плюга. Некрасив, хоть в сравнении с Корягой все были красавцами, в меру туп, что я выяснил позже, и страшно азартен, на чем я не раз наварился.

– На то и нужны птахи, коли меня спросите, – я повел плечами. – А я для другого сгожусь.

Второй из Пятерни – Гарум-бо, большой человек с маленькими глазами, – звенел цепом, рассевшись при входе. Веледага поднял листок к глазам, будто позабыл, что ему доставила птица, и пересказал на свой лад:

– Тут говорят, что преставился старина Брусок.

Веледага страшно любил прозвища. С настоящими именами у него не ладилось. Третий из Пятерни – смуглый Кузул, метатель ножей и рано поседевший любитель вмазать санхала, рассеянно зачерпывал вино из котла.

Как вы помните, мой новенький наниматель приручил себе чудеса. Так сказывали. Глядя на Пятерню и самого Веледагу, я не спешил с выводами. Сами знаете, Рут Агванг не бросался в глаза, казался простаком и дурнем, а уж положа руку на сердце – чаще всего простым дурнем и был. Но дар оставался при нем.

– Верно говорят. – Я коротко кивнул.

– А вместе с ним преставился и братец, м-м, какова судьба! – Веледага оттопырил нижнюю губу, и Пятерня одобрительно загоготала.

Я переждал этот шквал дури. Коли меня спросите, стоило бы подхватить. Но, как будет видно дальше, Веледага ценил меня за другие таланты.

– Слыхал я, они теперь улыбаются. В два рта. То есть в четыре?

Я поджал губы. Есть своя легкость в ночной слепоте. Не всякую вещь полезно углядеть – как запомнится, потом во тьму не вернешь.

Вся Пятерня хохотала уже сдержаннее. Веледага прочертил пальцем под своим горлом, ровнехонько в том месте, куда я приучился бить со спины. Так, чтобы наверняка. Помните ту ночку в Горне, распоротую мою спину и ноющие ребра? Повторить такое захочется только полному дурню.

– Я тебя разглядел. – Веледага вдруг прикрыл глаза и расставил ладони шире, чуть не опрокинув кружку. – Отныне звать тебя…

Он, недолго помедлив, произнес два слова на эританском.

– Кабир-гата.

«Две Улыбки» – коли вам нужно знать, что имел он в виду.

Я ждал, что Пятерня снова прыснет. Но те