Бей или Беги, ведьма! Дитя магии - Евгения Горюнова

со мной. Михаил только кивнул с улыбкой, он понял, что я что-то задумала.

— Странно, не припомню, чтобы Алексей хоть раз в жизни чем-то болел. Даже привычные детские болячки его не брали.

— Да? Действительно странно. Но, Вы знаете, мне кажется, он немного стесняется подобных мероприятий. Уже не первый раз он отказывается составить мне компанию.

— Неужели столь прекрасная юная леди не может повлиять на мужчину? Используйте какие-нибудь свои фокусы, Вы ведь, наверняка, многое умеете. Не поверю, чтобы современная девушка чего-то не знала и не умела этим пользоваться, — он фырчал, как рассерженная кошка, еле удерживая лицо.

— Простите, кажется, я не совсем понимаю о чем Вы.

— Боги, Елена, неужели? Вы не знаете, что девушка может использовать свой рот не только для того, чтобы говорить? Приласкайте его, и он пойдет за Вами на край света!

Я подтянула отвисшую челюсть с громким стуком зубами, сбилась с ритма.

— Спокойнее, моя дорогая. Я много лет живу на свете, и скромность уже давно не моя добродетель. Насколько я наслышан, Вы ведь имели продолжительные отношения с мужчиной, даже жили вместе.

— Да, но…

— А где он сейчас, кстати?

Я снова чуть не сбилась.

— Мне это неизвестно, а Вам зачем? — я посмотрела ему прямо в глаза — мужчина больше не скрывался — это безумие в глазах невозможно скрыть.

Я остановилась, выпрямилась, сжимая в пальцах его волосы, но мне они были уже не нужны — я так прекрасно все знала. Рядом возник Михаил, тихонько приобнял.

— Он был мне полезен какое-то время.

— Что это значит? — не выдержав, спросила, еле сдерживая бешеное желание вцепиться ему в лицо и выцарапать глаза.

Но вместо ответа на вопрос, Иван Маркелович поинтересовался:

— Ты знаешь, как умерла твоя бабка?

— Что? — Михаил крепче сжал меня, словно боясь, что я сорвусь и кинусь на этого гада.

— Об одном жалею, что быстро, — продолжал давить Иван Маркелович. Я задохнулась от внутренней боли, горло сжалось, я не могла сделать и вдоха. Михаил сжал меня крепче и спросил:

— Я так понимаю, что Алексея Вы уже вычеркнули из своего плана? — спросил он. На что старый интриган кивнул, помолчал и добавил:

— Это на усмотрение Елены — кого ей приятнее будет видеть в своей постели. Своего бывшего любовника, ставшего личем, Алексея или меня. Она сама для носителя слишком уж лакомый кусочек. Возможно, ты родишь сына, и тогда нам даже не надо будет расставаться.

Он подмигнул и улыбнулся так слащаво, что у меня рвота подступила.

— Вы говорите про Илью? Он стал личем? — мгновенно подобрался Михаил, напрягся. Безумный старик кивнул, продолжая улыбаться и осматривать меня, словно я уже в одном белье перед ним.

— Это Ваших рук дело? — рык Михаила услышали окружающие, он задвинул меня за спину и навис над Иваном Маркеловичем. Тот в притворном ужасе съежился и заохал. Схватился за грудь, тут же к нему подбежали двое слуг, отвели к стене, где стоял ряд стульев. Михаил подозвал какого-то молодого человека и резко бросил:

— По городу ходит лич, разыскать! А этого, — он кивнул в сторону сидевшего в притворном приступе колдуна, но того уже и след простыл. Мы переглянулись. Михаил выругался. А я ощутила будто сами стены сверлят меня пристальным холодным взглядом, желая оторвать от меня кусочек.

*

Праздника не получилось. Михаил сначала хотел оставить меня на попечении хозяйки дома, но передумал. В итоге он крепко взял меня за руку, и не отпускал все то время, пока отдавал распоряжения охране, приехавшим сотрудникам министерства и звонил своим коллегам, оповещая о ситуации. В какой-то момент я не выдержала и, скинув туфли, села на диван, свернувшись клубочком. Страх, поначалу накрывший меня, отступил уже давно. Сейчас хотелось подумать.

Я вообще на удивление спокойно воспринимаю все изменения в своей жизни. Даже когда умерли родители, не плакала, а по бабушке пролила слезы только, когда Астар вывел на разговор. Может, я и правда, бездушная. "Слишком лакомый кусочек для носителя" — я действительно должна была стать сосудом для него самого? Но я девушка!

Дурнота вновь подкатила, вместе со слезами, я зарыдала в голос, но очень скоро стала давиться и еле успела добежать до уборной, которая, хвала всем богам, была при кабинете. Михаил рванул за мной, не договорив с кем-то по телефону. Он придерживал меня, мои волосы, гладил по спине, а я не могла продышаться от слез. Потом он намочил полотенце и аккуратно вытирал мне лицо, прикладывая холодную тряпку ко лбу, к вискам. Это помогло, и я успокоилась до вменяемого состояния.

— Как ты работала следователем, если так реагируешь? Хорошо, что ты ушла от туда.

— Такого никогда не было. Я вообще почти не плакала никогда.

— Значит, это Сила, — Михаил задумался, оглядел меня, — что-то ты мне не нравишься, поехали домой? Я поищу Милану, пусть осмотрит тебя.

Мне оставалось лишь кивнуть. Я поднялась, но много не прошла, уже на первой лестнице закружилась голова и я бы упала на ослабевших вдруг ногах, если бы Михаил не подхватил меня на руки. Потом наступила темнота.

*

Тихая мелодия, как будто играла музыкальная шкатулка, проникла в мой разум, породив воспоминания о детстве. Когда мама была жива, и папа, приходя домой с работы, целовал ее, и она смеялась так счастливо! Глаза бабушки, искрящиеся светом и любовью, когда она смотрела на них. В руках она держит старую деревянную шкатулку с письмами, пробиркой с кровью, фотографиями. Не помню этой шкатулки, я ни разу не видела ее. И помещение мне не знакомо, то есть, это до моего рождения? Как же мне вас не хватает…

*

— Лена, Лена, милая, просыпайся, любимая! — тихий мужской голос, знакомый, приятный, слегка встревоженный.

— Кажется, не реагирует, — еще один, женский, на грани отчаяния.

— Давай еще немного, — командует третий, — вливай аккуратно, по капле, она еще нестабильна в плане Силы.

Я так хочу открыть глаза, но почему-то не получается, веки дергаются, как мне кажется, но не размыкаются. Пытаюсь поднять руки, чтобы протереть глаза, но они весят тонну! Я хочу попросить, чтобы мне помогли, но вместо слов тихое, едва слышимое мычание-стон.

— Никак! — второй голос срывается, и я слышу вслипы и плач.

— Мама, что с ней? — голос мужчины тих.

Тишина.

— Родной, боюсь, мы больше ничем не можем помочь, ее организм убивает сам себя. Если это не прекратится — она погибнет.

Темнота вновь завладевает мной.

*

— Мама, не плачь, так будет, мы ничего не можем сделать. Я