Игорь Поль - Знакомьтесь — Юджин Уэллс, Капитан

— Сколько у нас времени?

— Неделя максимум. Желательно уложиться раньше. Мне вас бог послал.

— Ну-ну. Не драматизируй, — успокаивающе говорю я. Знаю я, как зовут этого бога.

— Он не лжет. Он действительно напуган, — вмешивается Триста двадцатый.

Джек поднимается. Набрасывает на себя подсохшую накидку. Возится с пуговицами.

— Как будут сведения, сообщу через Зураба. Устно.

— Я еще четыре дня на берегу. Буду ждать, — он вопросительно смотрит на Мишель. Та отвечает ему виноватой улыбкой.

— Ты вот что, — говорю я веско. Подленькая мстительность внутри меня ищет выход. — Ты к Кати клинья не бей. И так засветил ее. Ни к чему сейчас внимание ваших шустриков привлекать.

— Что я тебе, мальчишка? — на мгновенье Джек снова становится уверенным сильным мужчиной. Только на мгновенье.

— Потерпи, милый, — просит его Мишель с чарующей улыбкой.

И уверенность вновь покидает его. Он уходит сгорбившись.

— Ну, ты и сучка, милая, — в сердцах говорю я.

Она спокойно выдерживает мой взгляд.

— Жизнь всему научит, дорогой.

Сейчас мне кажется, будто ей лет двести. Такой у нее глубокий взгляд. И как это я мог подумать, будто веду ее за собой? Это она умело направляла мои усилия в нужную сторону. Неожиданно понимаю, что даже примерно не знаю, сколько ей лет.

Глава 46

Побег

Серые дождливые дни. Ночные встречи с жуликоватыми людьми, смотрящими не в глаза, а в переносицу. Недоговорки Зураба. Долгие ожидания у причала. Теплое дыхание Мишель по ночам. Время уносится стремительной рекой. Внутри меня — неумолкающее тиканье метронома. Оставленные Джеком деньги тают, как лед на солнце. Подозреваю, что нас обжуливают безбожно. Чувствуют, сволочи, как поджимает нас время. Странное чувство, будто я живу по инерции. Гадаю, когда кончится уклон, и я окончательно остановлюсь.

Вот, наконец, пластиковые квадратики новых документов у нас в руках. Будь благословенна продажность чиновников! Я теперь зовусь Сержем Эбботом. Мишель превратилась в Мари Фицпатрик. Человек, что передал документы, уверяет, что все чисто. Был сбой в системе электропитания, затем фрагмент базы данных был подгружен из резервного дампа, с которым успели поработать. Так что стандартный автоматический запрос пройдет. Но на официальный запрос визовой службы нарываться нельзя ни в коем случае. Мне тридцать два года. Мишель — двадцать восемь. Оба родились здесь, на Кришнагири. Мы оговариваем последние детали. Вносим задаток — практически все, что у нас осталось. О том, чтобы показать “черную слезу” не может быть и речи. Команда будет знать только одно: нас троих нужно будет доставить на орбитальную станцию в Солнечной системе, где и будет произведен окончательный расчет. Гадаю — как часто Система проверяет паспортные базы данных? Можно подделать все, что угодно, кроме генетического кода. Какое-то вдохновение снисходит на меня — я обсуждаю такие тонкости, о существовании которых еще недавно и помыслить не мог. Я спорю и убеждаю. Я учусь изображать ледяное спокойствие, которое действует на собеседников лучше угроз.

И однажды ночью, наконец, натянутая до предела струна ожидания рвется. События лавиной обрушиваются на нас. Я даже радуюсь: больше не нужно ничего ждать, все страхи и опасения беспорядочно крутятся сорванными льдинами и некогда вглядываться в их мельтешение — нас несет мимо на бешеной скорости. Мы отваливаем на небольшом катере. Пятна баркасов у причала быстро исчезают за кормой. Швыряет нас безбожно — океан волнуется. При такой погоде Мишель скоро превратится в зеленую тряпку. Улыбающийся человек в рубке спокоен.

— Не дрейфь, парень. И не такие дела проворачивали, — успокаивает он. Его помощник не так разговорчив. Делает вид, что дремлет в кресле. Триста двадцатый обнаруживает у него автоматический пистолет.

— Ладно, Матиас. Это я так, с непривычки, — отвечаю, чтобы не молчать. Матиас — тот самый человек, с которого началась наша цепочка. По нынешним временам — старый знакомый, не иначе.

— Боишься качки?

— Да нет, в общем, — пожимаю плечами. — Сколько нам идти до точки рандеву?

— Если погода не изменится — часов восемь. В каюте чисто, можешь пока поваляться со своей кралей, — он скабрезно скалит ровные белые зубы. Помощник прекращает притворяться спящим и громко ржет у меня за спиной.

— Десяток миль отойдем, дадим полный ход. Будет немного трясти. Лучше пристегнитесь заранее.

— Знаю я ваши “немного трясти”.

Они снова смеются, словно я удачно пошутил.

— Еда в шкафчике. Вода там же, — напутствует меня Матиас. Имени его напарника я не знаю.

На душе отчего-то неспокойно.

— Агрессивных намерений не обнаружено, — на всякий случай предупреждает меня Триста двадцатый.

— Ладно, дружище. Это у меня так, мандраж.

Мишель встречает меня внизу — краше в гроб кладут.

— Плохо? — спрашиваю я.

Она молча кивает, страдальчески глядя на меня. Глаза ее, из-за теней под ними, кажутся огромными. Я ложусь на узкую койку. Прижимаю к себе дрожащее тело. Набрасываю поверх нас страховочный ремень.

— Попробуй уснуть. Пока еще не трясет. Скоро дадут полный ход.

— Хорошо, — тихо отвечает она. — Можно, я тебя обниму?

— Обними.

Она оплетает меня ногами, как цепкая обезьянка.

— Мне холодно, — шепчет она.

Одной рукой я сдергиваю с держателя грязный лоскут — одеяло. Советую:

— Дыши ртом. Если будет чего-то хотеться — говори, не стесняйся.

Она кивает, дрожа. Молча слушаем гул двигателя и удары волн по корпусу. Тепло наших тел смешивается. На мгновенье мне кажется, что все у нас как прежде. Тяжелое забытье опускает мне веки. Мишель иногда тихо стонет, и тогда я стискиваю ее крепче. Потом снова ныряю в полусон-полуявь.

Гул движка стихает неожиданно быстро. Переходит в еле ощутимую дрожь палубы. Тревожных полчаса отрабатываем малым ходом против волны. Наружные люки задраены насмерть. Вода в коридоре жалобно хлюпает под ногами. Переборки чуть слышно потрескивают. Вид из рубки демонстрирует не катер, а какую-то подвсплывшую старомодную подводную лодку — светящиеся пенные валы прокатываются по палубе, клокочут на лобовом стекле, гремят курьерским поездом мимо на корму. Шпигаты не справляются — вода хлещет с бортов, точно кому-то вздумалось поливать море из брандспойта. Катер ворочается огромным зверем, с дрожью зарываясь в очередную волну и мощно отряхиваясь, упрямо вылезая к свету хмурого утра. Этот мертвенный свет превращает окружающий пейзаж в изрытые белыми расщелинами горы. Мы — щепка на воле волн, океан вокруг чудовищно огромен, мы живы только по его странной прихоти и даже невозмутимый громила-помощник в кресле штурмана тих и задумчив перед лицом непередаваемо чуждой человеку стихии. Писк радара. “Вот он”, — с облегчением говорю я. Очередная волна в досаде бьет нас в скулу — Матиас перекладывает руль на правый борт. Столб брызг обрушивается вниз, стучит тяжелым дождем.

— Кимо, на корму. Серж, ты страхуй его. Привяжись, — командует шкипер.

Палуба — скользкий водный аттракцион. Шкот, которым я обвязываю себя, представляется жалкой соломинкой на фоне пенных потоков, то и дело окатывающих нас по пояс. Спасательный жилет превращают меня в неуклюжий манекен. Наше предприятие сейчас ясно представляется мне чудовищной авантюрой.

Огонек за бортом прыгает вверх-вниз. Вспоминаю, как низко сидит в воде рубка батискафа. Невольно ежусь, видя почти наяву, как обрушиваются холодные потоки в трубу шлюза, перехлестывая через почти декоративный козырек.

Джека цепляем только с третьей попытки. Кимо крепко упирается ногами, выбирая трос. Я почти повисаю на нем, второй рукой до боли стиснув скользкий металл леера. Я с какой-то безнадежностью думаю, что Джека сейчас расколотит о борт, и жду тупого звука с кормы, но его все нет, а Кимо выбирает и выбирает кольца, кажущиеся бесконечными. И внезапно Кимо перемещает свой вес, да так, что я едва не обдираю пальцы о его жилет, и когда я пытаюсь обрести равновесие, что-то неуклюжее ползет на коленях мимо меня и хватается судорожно скрюченными пальцами, и вода от очередной волны перехлестывает через его спину, и становится ясно: этого ей ни за что не оторвать от палубы.

— Привет, Джек, — говорю я, хотя и знаю, что он меня не услышит.

Я оставляю его в каюте вместе с Мишель, которой совсем плохо. Джек сбрасывает мокрую рубаху, до красноты растирается полотенцем. Стуча зубами, выпивает полкружки какого-то пойла, обнаруженного в шкафчике с едой. Я поднимаюсь в рубку.

— Порядок, — говорю Матиасу. Тот невозмутимо кивает. Катер обиженно ревет, тараня волну.

Обратный путь в каюту несравненно более труден. Палуба под ногами совершает немыслимые скачки, я то и дело повисаю на поручнях, скользя ногами по мокрому настилу. Утробный гул движка глушит все звуки. Распахиваю двери каюты. В тусклом свете вид копошащихся на койке полуодетых тел кажется омерзительным клубком насекомых-переростков.