Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов
И его слова прописной истиной были для его детей. Видя, как из года в год погибают целые семьи, пополняя Список Смерти, Вит и Вовк больше верили отцу, а не выборным старейшинам, которые из года в год предлагали Виктору любую лишившуюся мужа женщину, лишь бы она оказалась у места и смогла реализовать свою «ещё не полностью реализованную способность к деторождению». Мальчишки на подсознательном уровне не желали принимать в семью новую мать, и отец это понимал и принимал.
Их старый фургон был одновременно домом, крепостью и местом учебы. Близнецы не просто учились выживать — они учились жить по законам пустошей. Готовка, стирка, починка одежды и сбор оружия стали их каждодневной рутиной. Трудно? Да. Но они молчали, видя, как отец с тоской смотрит на чужих женщин.
— Мачеха вам не нужна, — отрезал Виктор. — Поверьте.
И Вит с Вовком верили. И были благодарны. Его слова становились их правилами. Отец учил их быть призраками: незаметными, как ветер, и смертельными, как дикие звери. Он учил их читать повадки животных, выжидать и ловить. Он учил их не просто выживать — он учил побеждать.
Именно поэтому семья Соколовых стала одной из самых уважаемых в землях кочевников. Но каждый их шаг тянул за собой тень — тень смерти, которую Виктор давно принял как неизбежную. Рано или поздно, но их образ жизни привёл бы именно к такому исходу.
Любая охота могла стать последней для него самого. Он чувствовал это каждой клеткой. Но вместо страха была лишь холодная решимость.
— Когда умру — заберёте шкуры, мясо и уйдёте. Оставьте меня, как приманку для хищников, — вбивал он в головы сыновьям. — Пока они будут заниматься мной, вы уйдёте подальше.
Это была его каждодневная мантра. Завет человека, который давно перестал бояться конца. Как можно его бояться, если мир последние двадцать лет только и делал, что забирал людей. Вычёркивал их из уравнения жизни. Безжалостно и бесповоротно. И изобретал для этого всё новые и новые способы: тварей, аномалии, сводил с ума обычных людей…
Мальчишки работали молча, сосредоточенно и безжалостно. Их руки двигались уверенно, словно это был ритуал, многократно отточенный годами. Острыми ножами они снимали плоть с кошачьих туш, разделывали мясо и аккуратно раскладывали его по кожаным сумкам. Ни кусочка не должно пропасть. Потом они медленно подошли к застывшему телу отца и, склонив головы, начали снимать с него одежду. Всё пригодится. Всё должно послужить их выживанию.
Тело Виктора напоминало каменное изваяние, покрытое шрамами — символами боёв, которые он вёл на протяжении всей своей жизни. Его остекленевший взгляд был устремлён в потолок разрушенного ДК, где по потрескавшемуся дереву ползли тени утреннего света.
В воздухе повисла гнетущая тишина. Она давила на мальчишек, словно тяжкий груз, вжимая их в землю. В воздухе звенела лишь одна мысль: они остались одни. Теперь любая ошибка могла стать последней. Некому будет напомнить им о правилах, которые отец вдалбливал в их головы, словно мантру, повторяя каждый день. Список Смерти, придуманный отцом, стал их единственной инструкцией. Планом выживания. Вектором спасения. Направлением в Жизнь…
— Чёрт… — выдохнул Вовк, и его голос дрогнул, словно мальчик вот-вот сорвётся и зарыдает.
— Нет его, — отрезал Вит, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он не мог позволить себе проявить слабость. Ни дрожи в голосе, ни слезинки на лице.
Тишина вокруг становилась всё плотнее, словно туман, что медленно сочился сквозь выбитые окна разрушенного Дома Культуры, приглушал любые звуки. Где-то за стенами едва слышно раздавались зловещие шорохи. Рыбинск пробуждался — чудовищный, чужой, населённый призраками ушедшей цивилизации и опасными тварями, рождёнными смертью, пришедшей вослед Последней Войне.
Слабые лучи солнца прорезали тяжёлые тучи, бросая на пол странные тени, похожие на когти. Вовк медленно поднял руку — жест был не то молитвенным, не то отчаянным. Его пальцы дрожали, готовые зарыться в спутанные волосы или сомкнуться на собственном горле.
— Не надо, — глухо сказал Вит, осторожно положив руку на плечо брата, едва касаясь его кожи, чтобы не подстегнуть боль. — Он не хотел, чтобы мы распускали нюни. Нам по тринадцать. Год-другой — и мы станем взрослыми. Присоединимся к другим семьям. Смирновы — неплохой вариант. У них растёт Ю… хорошая девчонка. Всё образуется. А он… однажды он забудется. Как Ма.
— Заткнись! — прошипел Вовк, и его плечи затряслись мелкой, нервной дрожью.
В груди что-то лопнуло, будто давно сдерживаемый пузырь боли наконец прорвался наружу. Его дыхание стало хриплым, сдавленным, как у человека, тонущего в ледяной воде.
— Ненавижу…
Вит не остался в долгу.
— Ненавижу тоже!
Он резко толкнул брата, и тот рухнул на колени рядом с телом отца. Но Вовк не пытался подняться. Он лишь всхлипывал, размазывая слёзы по грязным щекам. Их диалог становился всё яростнее, словно схватка двух загнанных в угол зверьков:
— Ты! — прорычал Вит, и в его голосе слышались злоба и усталость. — Из-за тебя нас никто не примет! Никогда! Какой семье нужен истеричный подросток?
— Отстань! — воскликнул Вовк, и его крик эхом отразился в пустом здании. — Ты никогда не любил его! Не любил и Ма!
— Какую Ма? — голос Вита стал холодным и колючим, как осколки льда. — Которую мы никогда не знали? Которой никогда не было рядом?
— Которую мы просто не помним! Это разные вещи!
— И как твоя любовь к призракам поможет нам выжить?
Вит развёл руками, его глаза превратились в узкие
