Цвет твоей крови - Александр Александрович Бушков

там стояла всего-то пара тарелок с какой-то скромной закуской, а вот графинов было больше, чем участников застолья. По беглым наблюдениям, они разлили если и не по первой, то не более чем по второй, так что возврата ко вчерашнему веселью пока что не предвиделось. Эстрада и лавка бялок были пусты.

Когда я покончил с супом и взялся за восхитительные пирожки (какие попробовал впервые в жизни), в зале появилась Алатиэль, уже в мужском костюме, с аккуратно заплетенной косой. И, бегло осмотрев зал, направилась прямехонько к моему столу. Кусок едва не застрял у меня в горле, и я торопливо его прожевал, так и не потянувшись за новым пирожком.

– Доброе утро, – сказала она как ни в чем не бывало, уселась и подняла указательный палец.

Ее заказ оказался гораздо скромнее: чашка гралиньяка вполовину меньше моей и тарелка с пирожным какого-то другого сорта: коричневое, с белой кремовой прослойкой и россыпью красивых белых финтифлюшек сверху. С аппетитом за него принялась, орудуя золоченой ложечкой.

Я сидел как на иголках, украдкой к ней приглядываясь, и понемногу от сердца отлегло: никак не похоже, чтобы она на меня сердилась, временами бросаемые на меня взгляды смотрелись скорее насмешливыми. Когда я ее скрутил приемом боевого самбо, долго обижалась всерьез. А сейчас выглядела паинькой – а ведь вчерашнее было оскорблением повесомее, чем проигрыш в учебном бою…

Приободрившись, я вновь взялся за пирожки, рассчитывая побыстрее с ними разделаться, расплатиться и смыться. Не получилось: то ли так совпало, то ли Алатиэль специально постаралась – она разделалась с пирожным аккурат когда я дожевывал последний пирожок. И гралиньяк прихлебывала, явно примеряясь ко мне.

Когда мы бросили серебрушки официанту и встали, Алатиэль предложила спокойным голосом:

– Пойдем на галерею.

Это прозвучало как приказ, и я направился за ней на широкую крытую галерею, протянувшуюся во всю длину здания. Вид оттуда открывался красивый: равнина, поросшая уже знакомым зеленым кустарником с алыми цветами, небольшое, почти круглое озерцо справа, пустой, как Сахара, Большой Тракт слева, зеленая полоска леса на горизонте, над которым уже показалось солнце, – а полумесяц кирпичного цвета стоял высоко в безоблачном небе. Алатиэль остановилась у массивных вычурных перил высотой ей по грудь (должно быть, они такие высокие для того, чтобы ненароком не ляпнулись с третьего этажа крепко выпившие постояльцы), молча разглядывала пейзаж. Сказала, не оборачиваясь ко мне:

– Красиво… Я тут никогда прежде не бывала.

– Ты знаешь, я тоже, – усмехнулся я ей в спину.

Она обернулась ко мне, подошла совсем близко и нараспев сказала чуть насмешливо:

– Бедный, бедный Костатен… Злые люди уволокли в другой мир, заставили ехать в компании вздорной девчонки и хладнокровного убийцы на смертельно опасное дело… Ну, по крайней мере, опасностей здесь все же меньше, у нас нет жуткой войны, что у вас бушует. Я посмотрела, не сходя с Тропы, – жуть! Сплошной грохот, по земле ползают железные боевые колесницы, в небе воют железные птицы, смерть разбрасывают… – Она зябко передернулась. – Тебе там не страшно?

– Война, – пожал я плечами. – Меня учили воевать…

Алатиэль пытливо уставилась на меня огромными глазищами.

– Костатен, зачем ты вчера все это устроил?

Ну вот, началось все же выяснение отношений. Терпеть не могу выяснять отношения с девушками, особенно с умными…

– Пьян был, – ответил я первое, что пришло на ум. – Перебрал незнакомого вина, повел себя как дурак. Извини уж…

– Рассказывай, ври больше! – засмеялась Алатиэль. – Можно подумать, я не видела вдрызг пьяных хамов… Тебя интересовали вовсе не мои прелести… достойные внимания, верно? С некоторого момента стало окончательно ясно: у тебя что-то другое на уме… Зачем?

Чтобы восстановить с ней прежние дружеские отношения, я решил сказать правду. Почему-то был уверен, что на правду она не обидится – умная девушка…

– Хотел проверить, насколько серьезно ты относишься к делу… И как далеко готова зайти ради дела…

– Теперь понятно, – кивнула она удовлетворенно. – Пытливый ум, вроде наших ученых, о которых написано в старых книгах… Вроде моего наставника в Братстве. Только там было все всерьез… – Чуть отвернувшись, она продолжала ровным голосом: – Чтобы тебя признали Полноправным, приходится проходить испытания, самые разные. Мне оставалось последнее. Наставник сказал: «Алатиэль, иногда труднее поступиться честью, чем рискнуть жизнью». Мне предстояло, нарядившись бялкой, пойти в таверну и выполнить все желания того, кто первый покажет пальцем. Хорошо еще, мне предстояло изобразить дорогую бялку, и таверна была дорогая. Я отчего-то надеялась, что меня купит на ночь дворянин, пусть противный, – так, казалось, выйдет не так тягостно. Не вышло. На меня показал пальцем купец-виноторговец, и я пошла с ним на постоялый двор. И держалась, как настоящая бялка, он ничего не заподозрил, – сказала Алатиэль с оттенком легкой гордости. – Он был, в общем, ничего, разве что толстопузый. И выделывал со мной всякое… что выделывают только с бялками. Но я справилась, не вышла из роли. Он даже дал мне две серебрушки сверх оговоренной платы. Наставник был доволен, и я стала Полноправной. Конечно, никто не знает, в чем заключалось испытание, кроме наставника и Грайта. Знал еще один человек, он был чем-то вроде тайного телохранителя, он и устроил все в таверне – туда бялки со стороны не попадают, надо было уладить как-то с хозяином. Он и уладил. Только вскоре его убили на дуэли. – Она не без горделивости выпрямилась: – Теперь убедился, что я прошла серьезное испытание ради дела?

– Убедился, – сказал я.

И подумал: ее неведомый наставник – головастый мужик. Если не заморачиваться прекраснодушными разговорами о морали и подходить с позиций холодной практической пользы, как только и следует в серьезных делах вроде подполья, – отличный способ проверить, на какие жертвы способна юная балованная дворяночка ради цели, которую подпольщики считают великой…

– Позволишь неудобный вопрос? – спросил я. – Тебе уже пришлось пройти испытание потруднее… Почему ты, видя, что другого выхода нет, не подчинилась, загнав отвращение поглубже, а начала поливать меня презрением? Я все же, думается, малость получше пузатого купца…

– Вопрос как вопрос, ничего неудобного… – Алатиэль лукаво улыбнулась. – Не только ты меня испытывал, но и я тебя. Взаимное получилось удовольствие… Как только я сообразила, что ты держишься совершенно иначе, чем одержимый похотью штунь, решила посмотреть, что будет, если я начну обливать тебя жгучим презрением. Обычному хаму-похотливцу было бы наплевать, некоторых, я слышала, только возбуждает, когда они принуждают девушку, обливающую презрением… а тебе, сразу видно, стало страшно неудобно… Вот и весь секрет.

– Понятно… – сказал я. – Алатиэль, мы остаемся в прежних отношениях? Ничего против меня не затаила?

– Не беспокойся, ничегошеньки… – Она лукаво улыбалась. –