Плетеная экскурсия - Антон Чернов

светски-соседскую беседу. Реально забавное и при этом приятное зрелище. В смысле, как от всякой жреческой погани, привнесённой оболваненными европейцами, мозги прочищаются.

Вот к лисичке мы и обратились, ближе была, на тему — а где бы нам денежку надыбать. Ну, человек, точнее, метачеловек, конечно моется, но не несётся с деловитым видом.

— Это вам, уважаемые, нужна резиденция почтенного Магатта-сама, — ответила фуррятина, высунулась из бочки, продемонстрировав набор из шести молочных желёз и ткнула лапой в этакий стальной домик-будку без опознавательных надписей. — Он с радостью решит ваши проблемы. А чем занимаются почтенные гости города вечером? — лукаво захлопала глазками она.

— Эээ…. — немножко офигел я, потому что сексуальным подтекстом в эмоциях фуррятины и не пахло.

— По делам едем и не в городе, — отрезала Зелёнка. — А вы с чего интересуетесь?

— Я — гейша, вы — чужестранцы, мне интересно, — ответила фуррятина. — Жаль, но удачи в ваших начинаниях.

— И вам лёгкого пара, — пожелал вежливый я. — Блин, Лен, от неё желанием не тянуло, вообще! — озвучил я уже в отдалении.

— А должно? — ехидно уточнила вредина. — Ты, конечно, мужчина видный. И вообще — стерва! Моего Кащея не хотела! — вредничала Зелёнка.

— Ну она же сексом потрахаться предлагала…

— С чего это? — натурально удивилась Ленка.

— Ну, гейша там…

— Ясно, сейчас скину на визор и дополню сурдопереводом, — закопошилась Зелёнка.

И выходила такая занятная пироговина, что гейша вообще может быть добропорядочной женой или даже девственницей! Популярная, востребованная, с кучей клиентов! Правда были свои нюансы… Но, в целом — гейша просто проводит время с клиентами. Общается, песенки поёт, танцы танцует, жрёт на халяву, этим взор дурачья услаждая.

При этом, Ленка скинула мне довольно занятный момент, согласно которому у нихонцев вообще, а у окинавцев в частности, всякие оральные контакты и заднеприводные… сексом не считались. Ну, не совсем так, но именно соитие — только правильное. А экзотика — интимная услуга. Что массаж, что банщик, что минет, блин! Ну хрен знает, но занятно, факт.

В общем, докатили мы до стальной будки, где сидела эта самая сама. Сама была гоблином, коротышкой, кривоносым — только пейсов не хватало, блин! Но ве-е-ежливый и страда-а-ающий. Очень хотел налюбить, прямо на кривоносой морде читалось, по закатыванию глаз и вообще. Но небывальщина не давала, так что помимо денежки мы с Зелёнкой полюбовались на бесплатное и занимательное представление: “борьба Жмотства и Чувства самосохранения”, хех.

В общем, отсчитал нам этот гобл, напоминающий о криповатеньком Мире мальчика-которого-все-хотят-чтоб-не-выжил, ракушек. Приёмщик небывальщины, кстати, был квазиживым, точнее квазинебывальским: техномагия и эти самые муси. Ну в общем — такое, интересное и не встречаемое нами решение, так что пока я цедил вульгарную небывальщину металломага, Зелёнка, невинно хлопая ресничками, занималась промышленно-сетевым шпионажем. Впрочем, судя по зыркам гобла, он “фишку просёк”, а судя по отсутствию воплей и всяких там протестов — ему пофиг, что и к лучшему.

И тут на улице в окна стало заметно целенаправленое движение. Толпы-не толпы, но много народу, факт. И чешут все в одном направлении. Да и гоблин закопошился.

— У вас всё, почтенные? Не воспримите…

— Не воспримем, — вынес вердикт я. — А что это у вас творится? — заинтересовался я.

— Публичная казнь, — выдал гобл бодро. — Волей Вана Хонсюдзина, — явно невосторженно продолжил он. — Ах, такие почтенные люди, такая жалость, — почти неслышно пробормотал он.

— Не понял, — заключил я, отмахнувшись от гобла, пытавшегося что-то ответить. — Это я не вам. Лен, в законах что-то там про казни вроде не было. Моему Бессмертию как-то неохота склероза и альцгеймера какого, — озаботился я здоровьем.

— Не было, — хихикнула Зелёнка. — Но наказания вообще не прописаны, только в общих чертах.

— Блин, не любитель я всего вот этого, с одной стороны, — протянул я. — Но видеть — надо.

— Надо, — согласно махнула ушами Зелёнка, слегка поморщилась. — Я тоже не любительница, но интересно. Уедем, если что?

— Угу.

— Почтенные, контора закрывается…

— Идём уже, идём. Спасибо за размен, — выдал я.

И потопали мы к байку, а на нём, аккуратненько, к центру города: народу реально оказалось немало, судя по всяким обтиральным тряпкам — с трудов шли, разной степени праведности и наоборот.

Ну и довольно занятные рожи у стремящихся к казнилищу — чем старше человек, тем у него морда кислее и скорбнее. А молодёжь наоборот, некоторые даже веселились и даже старпёрам подмигивали, веко оттягивали, язычины показывали. По металюдям, конечно, хрен поймёшь, кто старый хрыч, а кто молодой балбес, но у людей обычных — так.

Интересно, в общем, заключил я. Подъехали мы к площади, уже основательно забитой народом перед этакой стальной фанзой или что-то типа того. На ней иероглифы были накарябаны, типа наместник Вана, как показал визор.

Толкаться мы не стали, как и бросать байк — я просто поднял его над основной массой народа в сторонке. Кстати, в воздухе всякая нечисть бултыхалась, птицелюди и… бошки. Натурально бултыхались и пырились в центр площади, причём судя по ощущению души — всё те же металюди с башкой-дроном, хех.

И вот, из фанзы наместника вывели парочку. Один старикашка в халате, пузатый такой, и судя по морде — жизнью обиженный. Второй — орчина, не свиномордый, а правильный. Впрочем, клыкастая морда орчины тоже не светилась восторгом от происходящего. А вели их к помосту перед наместничьим логовом, на котором было две бамбуковые плахи.

Причём конвоировали казнимых парочка мстительных призраков, типа корейских, но помощнее, лютее и явно разумнее. Но в остальном — белые балахоны, спутанные, закрывающие мордас патлы. Правда, от парочки мстительных дам-с разило не ревностью, а злорадством и предвкушением.

— Их призраками что ли, затравят? — недоумевал я.

— Не знаю, — недоумевала Зелёнка.

— Азияты-с, дикари-с, — в очередной раз констатировал я, царственно игнорируя неодобрительные зырки всякого летучего в округе.

И тут из фанзы выпорхнул… Тенгу. В костюме, современного кроя. Но не стандартный полулюдь-полуворон с лютым носярой, а мелкий птицелюдь скорее. С клювом, да и кожи видно не было. И маленький: метрового росточка где-то. И этот воронёнок очень глубоким басом, аж стены завибрировали, начал вещать.

Что мол, так и так, вот эти два почтенных пидераса — теперь не почтенные, а просто. Потому что нарушили заветы Хонсюдзина, и теперь их будут люто казнить. Ура, товарищи!

Товарищи вяло уракнули, и тут дамочки призраки-полыхнули небывальщиной, отчего с казнимых лоскутами разлетелась одежда. Их шмякнуло на плахи мордасами вниз и… бабищи, с хищными визгами и ликованием, стали казнимых пороть! Ну натурально, пороть, патлами своими вытягивающимися!

— Блин, они их насмерть что ли запорят? — недоумевал я.

— Не думаю, я тут информацию ищу, — пробормотала