Тени двойного солнца - А. Л. Легат

– В твоих мечтах.

И поверьте, все это могло бы тянуться и тянуться: Груздь ковырял бы свой почерневший ноготь, Кисляк бы блестел глазами, ожидая от меня неведомо чего, а Коряга бы не замолкал. Но солнце уже прикрылось лесом, и я отправился его провожать.

– Ты тогой, – бросил Коряга мне вслед, – щепку хоть возьми, дороги темные…

Черная исхоженная земля змеилась вдоль блестящих кругов из стоялой воды. Я наступил на кочку и крикнул, обернувшись:

– Всю жизнь топтал болота!

Затем коснулся сапогом воды. Удивленные рожи мерцали в бликах костра. Полуслепые. Я сказал громче:

– Я с закрытыми глазами вас найду.

И ушел.

* * *

Возле дома смотрителя не поставили частокол. На болотах и не нужен забор, коли кругом воды по горло, а из трясины не выберешься, стоит ступить не туда. В стенах спали беспробудным сном – ни огонька за ставнями, ни скрипа половиц. Только степенный храп.

Одна извилистая и худая тропа вела к крыльцу дома. Вторая огибала островок надежной суши и упиралась в зад покосившегося сучковатого сарая.

Возле входа поставили будку. Я и не думал стучаться или вытирать ноги перед визитом. Коли меня спросите, лучшая дверь – это окно. Дворняга не шелохнулась: я ступал медленно, держался так далеко, как мог, а запах тела перебил сорной травой.

Все ставни на болотах делали из рук вон плохо. Десятилетний мальчонка научится их открывать за неполный сезон. Я же поддевал засовы и крючки с той быстротой, с какой мужчина задирает юбки сельским девкам. И здесь не оплошал – даже петли сработали легко, без скрипа. От окна до прихожей умещалось ровнехонько двадцать шагов. У двери висела ключница. Из спальни слышался храп, на полу пестрели подсохшие следы.

Я провел ладонью по груди: плоская шкатулка, размером чуть больше ключа, держалась на месте. Вытащив внутренний короб, я достал воск и отправил за щеку.

– Мхв, мху-ру, – пели ноздри за большой дверью. Песня, которую исполняли при каждом моем визите.

Дальний зуб уже начал крошиться. Я поморщился, вытянул слюну из мякиша, сплюнул под ноги и растер след подошвой. Влажный и теплый воск лег в ладонь, оттуда – в короб. Распределив его большим пальцем вдоль поверхности, я с силой вдавил ключ.

На улице что-то шелохнулось, молочный блеск луны помазал ставни. Я замер. Заскрипела кровать, и грузное тело заворочалось в простынях. Шорох и скрип я слышал через две стены. Пальцы почти свело от боли. Я постоял еще, дал воску отдохнуть, хорошо запомнить форму. Единственный уцелевший ноготь, на мизинце левой, сковырнул ключ у основания петли.

Плохая форма. Всего три ступени: вниз, два раза вниз и три наверх. Такой ключ легко запомнить, не мучаясь с воском и глиной. Смотритель просто умолял его обокрасть.

Я оттер ключ от приставших крупиц и повесил на место. Воткнул лезвие в щель при ставнях, накинул на него крюк замка, зацепил доску и потянул на себя. Лезвие проскочило вниз, и окно уже не раскрывалось обратно.

На кровати в другой части дома все так же храпел и ворочался то ли сторож, то ли родственник смотрителя. Я вернулся без спешки, в сухих сапогах.

Коряга не ложился. Он ждал, слепо уставившись во мрак. Еще тлели угли: крохотные глаза у самой земли, точно сама тень прозрела и поджидала на пару с ним. Глядела на меня тяжелым, немигающим взглядом.

Я вступил в полосу тусклого света. Коряга дернулся, выдохнул и потер бровь кулаком.

– Быстро ты. Сорвалось?

Меня уже видели, и потому я покачал головой. Коряга довольно хмыкнул:

– Ключ при тебе?

– Кое-что получше.

Я положил коробок по соседству с гузлом Коряги. Улыбка тут же обнажила потемневшие зубы.

– Хм-м… – протянул он и отставил коробок дальше, будто костер все еще горел и мог расплавить воск. Побарабанил пальцами по коленям, прищурился. – Даже шума не поднял?

– Спят как младенцы.

– А что псина их?

Я дернул плечами:

– Вся в хозяев.

– Хм. Хорошо ходишь. Чисто.

Клянусь всякой матушкой, я стал привыкать к этой безобразной рябой улыбке.

* * *

Дело шло к новой зиме.

Я поднялся позже всех. В лагере должны были запрячь Камышовку и заменить наконец колесо в телеге Живчика, а его самого отправить к скупщику. Но Живчик сидел, болтая ногой, Камышовка общипывала пригорок, а новенькое колесо подпирало сундук. У костра стояла гнетущая тишина.

В такой тиши и последний болтун призадумается, открывать ли ему рот. А я в те времена, как вы помните, при людях больше делал, чем болтал. Своего не упустил – выгреб себе в плошку то, что осталось от похлебки. В плошке темнела остывшая, разбухшая листва с кореньями и парочкой явно червивых грибов. Мое лицо уж никак не отличалось от лиц, сидевших за костром.

И дело было не только в жратве.

Коряга поднялся, хрустнул кулаками. А затем ударил ногой по пустому котлу так, что тот два раза подскочил, кувыркаясь на тропе, и успокоился только у ног Бурого. Живчик икнул.

– Опять увели, – в сердцах сказал Коряга.

Я из привычки подул на ложку. Стылая похлебка не стала холодней.

– Сучьи дети!

Бурый осторожно поднялся, отряхнул котелок. Пригладил пальцами новую вмятину у края.

– Уж пятый раз, – сказал он и вернул посуду на место.

Коряга быстро вспыхивал и столь же быстро остывал. Он достал копченую ножку цесарки, поднял ее ко рту и окинул всех взглядом:

– Последняя.

Никто бы не посмел возражать. Потемневшие зубы Коряги впились в мясо, и лагерь снова ненадолго притих. Похлебка закончилась и у меня.

– Законов-мерность какая-то, – добавил Кисляк, и лицо у него было под стать. – Не люблю такие законов-мерности.

Это словцо никто и не понял, Кисляка не замечали.

– Кто-то сдает, верно чую. – Повел носом Бурый. – Тут уж вы меня не оспорите.

Я покосился на кобылу. К вечеру Кисляк должен был вернуться из села с полной телегой припасов. Давненько мы не голодали.

Бурый достал кисет, постучал пальцами по дну мешочка и протяжно выдохнул. Выдох его превратился в тяжелый стон, а стон перешел в рычание. Последние крупицы табака не уместились бы и на мизинце.

– И я даже знаю, кому мы в пятый раз уступаем. – Бурый осторожно протер трубку рукавом. Казалось, что еще немного, и его пальцы сломают тонкую перемычку у чаши.

В тот день Корягу раздражало абсолютно все.

– Ты, дурья башка, хочешь бодаться с Веледагой?

Я занялся чисткой ножа. На клинке отражалось, как работали челюсти Коряги. Бурый распрямил плечи:

– Ежели и так, что с того?

Коряга перестал жевать. Послышались смешки: