Олег Верещагин - Скаутский галстук

Он коротко охнул и отпустил меня. В следующую секунду я выстрелил в него с разворота, наотмашь, не глядя — «парабеллум» я так и не выпустил — и заорал во всё горло:

— Са-а-ань! За-са-да-а!!!

Ослепительным медным пламенем разорвалась граната, продолжением разрыва прозвучал стонущий крик:

— У-уххху… шшайссе, а-а!..

— Борька, напролом! — послышался крик Сашки, вылетевшего с крыльца — собранным, стреляющим комком над ступеньками и перилами. Я сперва не понял, куда он стреляет, а потом увидел, как в чёрном проёме входа в сарай бьётся рыжий огонь сразу двух стволов. А где-то за дальней околицей слитно взревели моторы, полоснули по домам лучи прожекторов!!!

Это была не просто засада…

Сашка приземлился на ноги, упруго подскочил, чтобы уйти в сторону прыжком с перекатом… и вдруг возле него брызнуло пламя, он крутнулся сам возле себя, как-то отдельно взмахнул руками — и повалился наземь.

— Йаааа! — бессмысленно и страшно закричал я, и пальцы сами нашарили на застреленном мной егере МР — такой же, как у меня. — Йааа! — продолжал я кричать, посылая одну длинную очередь в дверь сарая — на бегу, я бежал, почти не пригибаясь, и пистолет-пулемёт зло прыгал около моего живота. — Са-а-ань!!! Сань-ка-а!!! — я швырнул замолкший МР в дверь и подхватил Сашку под мышки. Он был в сознании и зажимал одной рукой живот — через пальцы толчками била кровь. — Сейчас, погоди… я потащу…

— Бро-о-ось… — пропел он негромко-звонко. — Всё-о… это… всё, Бориска…

— Заткнись, придурок, — прохрипел я, взваливая его на плечи. Из сарая больше не стреляли, но длинные щупальца фар шарили по улице, по заборам, по домам, множились в стёклах, и кто-то закричал совсем близко — повелительно и гортанно:

— Хальт!

— Пошёл ты!.. — я над бедром наугад выстрелил на голос и поволок Сашку к лесу. Лучи скрещивались вокруг, как световые мечи джедаев. Потом я услышал посвист — и понял, что нас увидел и стреляют. С трудом обернувшись (а делать этого не стоило!), я увидел, что следом бегут не меньше двадцати человек — их фигуры в свете бьющих им в спину фар казались плоскими, вырезанными из чёрного картона. Сашка протекал кровью, как дырявый полиэтиленовый пакет и со скрипом дышал, что-то мешалось мне, и я подумал: «Догонят!» — но нам навстречу ударили два ствола — слитно и точно, слева и справа, прикрывая. Я отчаянным рывком выдрался из световой паутины и, пробив собой кусты, грузно упал на колени, постаравшись не уронить Сашку. К нам тут же подскочила Юлька; Женька продолжал стрелять короткими очередями. — Где мой ЭмПи?! — я наугад цапнул, нашёл оружие, откинул приклад, подтащил «сбрую».

— Засада? — выдохнула Юлька.

— Не… засада… — прохрипел Сашка. — Это… операция… против нас… В лесу за деревней… войска… стояли… Уходите… я прикрою…

— Прикрою я, — отозвался Женька, — а вы уносите Сашку. Я потом уйду, в темноте не поймают…

— Мне… уже… всё равно, — я увидел, что Сашка улыбается. — Смотрите… что у меня…

Я посмотрел — и понял, что мне мешало на бегу.

Из Сашки вывалился комок кишок — длинных слизистых петель, во многих местах истекавший кровью, желчью и ещё чем-то.

— Мы так и так не уйдём, — вдруг сказал Женька, прислушавшись. — Они сзади в лесу. Обошли, наверное, давно и ждали.

И — точно там ждали его слов — позади нас вспыхнули фонари, покачивавшиеся в чьих-то руках, и резкий голос зазвучал в темноте — почти до смешного по-киношному:

— Партизан, сдавайса! Или ви бутет уничтошен!

— Всё, — выдохнула Юлька.

— Не всё, — возразил я холодно, застёгивая ремень. — Будем шуметь, пока можно. Поднимем бучу. Наши должны услышать. Предупредим их… хоть так.

— Верно! — глаза Юльки загорелись.

— Дайте автомат, — потребовал Сашка, садясь и руками подбирая внутренности. Юлька задрала на нём гимнастёрку и рубаху, я начал молча запихивать это обратно в живот, а она тут же перехватывала рваную рану бинтом. Кровь текла вяло, но кишки лезли обратно плохо. — Поскорей, чего ты копаешься, — сказал Сашка спокойно. — И закрепите, чтобы не вылезали.

— Куд-да! — Женька дал короткую очередь. — Скорей, они ползут, гады!

— Я сама, — Юлька отстранила меня, — теперь я сама, а ты давай…

Что «давать» — было понятно. У меня было четыре полных магазина, плюс пятый в оружии, шесть патрон в «парабеллуме», запасная обойма, штук тридцать парабеллумовских патрон россыпью — они, как известно, подходят и туда и сюда — и две «лимонки». Примерно так же обстояли дела и у остальных. В принципе, мы могли отбиваться долго — перед нами были огороды, слева, справа и сзади — пологий, но довольно длинный склон, по которому карателям предстояло лезть под огнём. Пригибаясь, я занял позицию справа. Женька лежал в сторону огородов, Юлька перебралась влево, а Сашка на своих ногах перешёл в тыл. Я понял, что он так и так уже мёртв, и у меня сжало горло. Мне захотелось окликнуть его и сказать что-нибудь… ну, типа что всё будет хорошо…

То, что и все мы, в сущности, мертвецы, меня как-то не колебало.

— Нельзя их подпускать близко, — сказал Сашка, — они нас закидают гранатами.

Видно было плохо, свет фонарей и фар больше мешал — впрочем, нашим врагам он мешал, конечно, тоже.

— Партизан, сдавайса! — гортанно кричал в темноте голос. — Партизан, сдавайса! Ити плен! Рус капут! Зовьет капут! Шталин капут, ити плен! Партизан, сдавайса! Война конец, ити плен! Партизан, сдавайса!

— Нну-у, с-сука… — процедил Сашка, и его ППШ коротко харкнул на звук. Я не знаю, попал ли он, но голос умолк — зато всё вокруг буквально взорвалось стрельбой и воем — каратели пошли в атаку. Поверх стрекота пистолет-пулемётов и винтовочной пальбы рокотали два пулемёта. Я положил ЭмПи боком, чтобы магазин не мешал плотней прижаться к земле, и начал водить стволом, отсекая очереди в три-пять патрон, по дуге. Перекатился влево, вправо, не переставая стрелять. Мокрая земля ударила в левую щёку, что-то с противным сырым хлюпаньем рвануло её с другого бока. Я сменил магазин и продолжал стрелять. Потом стало тихо, только неподалёку кто-то надрывно стонал и матерился по-русски, да изредка постреливали винтовки.

— Ой мама… ой, мать её… ой, убили, гады, сволочи… ой, ой, ой… — стоны были мутными и дурнотными, как ночной кошмар. Полицай… — Да за что ж… ой, ой, ой, боженька… помогите, Христа ради, ой…

— Да замолчи ты… — пробормотал я. Мне было тошно слушать это.

— Все целы? — спросил Сашка.

— Ты как? — вместо этого ответил я.

— Нормально, не болит, — отозвался он. — Сейчас они опять пойдут.

— Мальчишки, — сказала Юлька, — не надо бояться. Наши всё равно победят.

— Никто не боится, — сказал Сашка.

— Жаль только, что мы не узнаем… — не договорил Женька. Но я понял его. И, охваченный внезапным полубезумным чувством, начал выкрикивать:

— Мы знаем! Эй! Вы! Ка-азлы! Слушайте! Скоро вашу шестую армию зажмут в Сталинграде! Так, что только брызнет! А в начале сорок третьего её остатки сдадутся в плен! И Паулюс сдастся! Съели?! А летом сорок третьего вас расшибут на Курской Дуге! И «тигры» с «пантерами» не помогут! А в сорок четвёртом мы войдём в Германию! А в мае сорок пятого возьмём Берлин! И Гитлер ваш отравится! Ну! Идите сюда! Убивайте нас! Всё! Равно! Так! БУДЕТ!!!

Ответом мне был грохот выстрелов и злой крик — они снова пошли в атаку. Я по-прежнему ничего толком не видел и посылал огненные строчки на звук, на шум — но они были в ещё худшем положении, им-то приходилось бежать и стрелять в тех, кто находится в укрытии. Мы снова заставили их залечь, и опять стало относительно тихо. Больше никто не предлагал нам сдаться…

— У меня всего полтора магазина осталось, — сказала Юля. Я снял с пояса и перекинул ей винтовочный подсумок, в котором россыпью были патроны. — Спасибо, Борь…

— Да не за что, — ответил я. И услышал голос Сашки:

— Борька… а то, что ты говорил — ты откуда это знаешь? Или ты просто выдумал?

— Нет, — сказал я спокойно. — Вы, если хотите, думайте, что я сошёл с ума. Или вообще что хотите. Но я из будущего, ребята…

…Я не рассказывал об этом ни разу за всё время нашего знакомства, хотя, казалось бы, имелись десятки подходящих случаев доверительной близости, когда тайны сами просятся на язык. Жизнь — странная штука. Я рассказал правду именно сейчас, когда мы лежали крестом на небольшой полянке, ждали новой атаки и считали в уме патроны — их количество равнялось количеству минут оставшейся нам жизни и так же беспощадно убывало… Нет, я рассказал не всё. Я умолчал о позорище и развале 90-х, о кладбищенской стабилизации начала ХХI века, о безработных, бездомных, беспризорных, о наркотиках и торговле людьми, о продажности и подлости властей, об антирусских законах по «экстремизму»… Это мой грех. Но я говорил о знамени Победы над горящим рейхстагом, о полёте Гагарина, о мирных городах и атомном ледоколе, о фантастических книжках и об Эрмитаже… Я хотел, чтобы они знали только это. Только это, потому что остальная правда могла обесценить в их глазах то, что нам предстояло, отнять у них веру…