Светлана Прокопчик - Русские ушли

— Да тут уже на дне осталось.

— Ну и что? У меня еще есть. А потом мы с вами пойдем в тир и будем стрелять боевыми патронами по движущимся мишеням. Я говорил вам уже, что вы угадали? Нет? Не беда. А знаете, какие мишени я предпочитаю? Мой денщик изобрел крысоловку, в которой зверьки не погибают. Он их кормит, пока я не захочу напиться. Потом приносит в тир и выпускает. Обычно убегают две-три из десятка. Но сегодня мы с вами перебьем всех. Знаете, Михаил, мне ведь приятно было наблюдать за вами. Вы ворвались, как последний отморозок, а ведете себя, как офицер. Подозреваю, что ваша биография и вполовину не так проста, как написано в личном деле.

— Ваше благородие, я еще не так пьян, чтобы откровенничать.

— Ну так пейте же! В этой жизни, Михаил, все порядочные люди время от времени напиваются. Потому что невозможно вечно из соображений порядочности соглашаться с чужим враньем… С наглым, очевидным враньем, таким красивым с виду и таким гнилым на самом деле. Очень хочется сорваться, сказать наболевшую правду. Лучше напейтесь, Михаил. Правда в этом мире никому не нужна. Каждый живет в своем собственном мирке, который он тщательно выстроил из иллюзий. И ваша правда может повредить некоторые из кирпичиков. А пострадавшие далеко не так мало значат, как можно судить по убогости их внутреннего содержания. И общественное мнение всегда будет на их стороне. Потому что каждый подумает: этот негодяй мог бы так поступить и со мной. А вы — вы всегда будете в одиночестве.

— Еще немного, ваше благородие, и я буду думать, что вас сослали сюда за политическую крамолу.

Ротный расхохотался. Разлил по бокалам остатки коньяка, вызвал денщика:

— Павел, принесите из моих запасов еще бутылку. Нет, лучше две. И поживей, у нас кончается выпивка!

Денщик усвистел. Ротный долго глядел на свет сквозь коньяк в бокале. Майкл ждал, что ротный, готовясь к настоящей мужской откровенности, опрокинет в себя содержимое бокала, проглотит махом, как полстакана водки. Но нет — офицер остался верным себе. Пил аккуратно, неспешно, получая удовольствие от букета и послевкусия. От нехитрой закуски в виде сухой колбасы отказался. Впрочем, Майкл вообще не замечал, чтобы ротный закусывал.

— Вы подобрали очень верное слово, Михаил. Меня именно сослали. Услали с глаз долой, чтобы не портил благолепную картину. Судить меня было не за что, но вот осуждать — о! Осуждали меня все. И решили, что мне самое место здесь, на краю земли, охранять их покой и сон. В моей истории нет решительно ничего постыдного. Я и сегодня, случись повторить, поступлю так же. Я ведь, знаете ли, не из тех, кого лишения приучают быть подлым. Хотя кое-кто из моих бывших друзей, явившись с последним иудиным визитом, объясняли мне, что я дурак и можно было обделать дельце по-тихому. Михаил, они это объясняли мне. — Ротный тонко улыбнулся. — В отличие от них, я настоящий дворянин. Я знаю свою родословную до XIII века — того, земного века. Многие из тех, с кем я дружил в Москве, получили дворянство за верную службу уже после Исхода. Они замечательные люди, умные и по-своему прекрасные. Увы, им просто не понять, что такое диктат происхождения.

Вернулся расторопный Павел, приволок две бутылки коньяка, еще колбасы и кофейный набор. Когда ушел, ротный произнес с теплотой в голосе:

— Он у меня молодец. Я его подобрал десять лет назад на дороге. В прямом смысле. У нищих отобрал. Вы суеверный? А я иногда, бывает, верю. Не в приметы, а в загадки. Так я загадал: если когда-нибудь выберусь отсюда, напишу своему денщику рекомендацию в Корпус. Так не принято, для людей его происхождения есть училища. А я напишу. И пусть попробуют не принять! В нашей Конституции, да и в Уставе Корпуса нет такого пункта, чтоб отказывать людям с крестьянским происхождением.

— Тяжко ему там придется, — заметил Майкл.

— Не без того. Но и я к тому моменту не капитаном буду, а минимум полковником. Видите ли, Михаил, я ведь ему от скуки многое преподал. Науки он знает превосходно, военное дело — тоже. Мне этого показалось мало, я зачем-то обучил его игре на фортепьяно. У него неплохо получается. На офицерских балах играет вальсы собственного сочинения. Нельзя ему, понимаете, с таким багажом обратно к быдлу! Уже нельзя. Теперь ему только вперед. Всю жизнь вперед. А, я, кажется, не закончил свою историю. Признайтесь, Михаил, вам она интересна? Или терпите из вежливости?

— Не сочтите за праздное любопытство, но меня ваша личность заинтересовала с первого дня. Вы здесь такая же неуместная фигура, какой была бы прима-балерина Кедрова в роли полковничихи.

Ротный рассмеялся.

— Ну так я продолжу. А вы мне потом расскажете, где учились правильно говорить. Ваша матушка, если мне не изменяет память, дворянка в первом поколении, а батюшка не дворянин вовсе. Но это потом. Да… А сослали меня из-за женщины. Естественно. И воображение любого слушателя тут же рисует соблазнительную фигурку в белом шелке, со скромным личиком неземной красоты, ангельским голоском. Дочь генерала. Жизнь циничней, поэтому правильней было бы представить молодую жену генерала, но это неважно. Потому что моя Вероника [6] была супругой обыкновенного чиновника, штатского человека, которого она выдавала за полковника имперской безопасности в отставке. Я допускаю, что он работал некогда в этой канцелярии, но он не был военным. Консультант? Возможно. Но не офицер. Вы не против, если я и далее буду называть эту даму Вероникой? Право, так удобней.

Майкл жестом показал, что ему безразлично. Откупорил бутылку, плеснул по глотку в бокалы.

— Это вы молодец, — одобрил ротный. — Итак, Вероника. Она известна прежде всего своей гостиной. Самое лучшее общество, умнейшие люди, образованные и красивые. Для нас, курсантов, получить приглашение к Веронике на ужин было все равно что выиграть в лотерею билет в рай. И вот, разбирая почту, я обнаружил послание от нее. Со свойственным ей жизненным прагматизмом она написала, что мое присутствие украсит и облагородит ее салон — я, как уже упоминал, происхожу из очень древнего рода и тайны из этого не делаю. Пригласительный билет, вложенный в конверт, был на пять персон. Я позвал лучших друзей и пришел. Да, Михаил, общество было действительно лучшее…

Майкл хмыкнул.

— …но не сама хозяйка. Хотя не буду лгать. Поначалу я. как и все, подпал под ее влияние. Ей было уже за сорок, выглядела она еще старше, была толста и некрасива даже в ранней молодости. Но из нее ключом била энергия, и это подкупало. Кроме того, я был всего лишь курсантом, и мне льстило ее внимание, подчеркнутое внимание. Я свысока смотрел на людей, уже сделавших карьеру, перед которыми мне столь явно отдавалось предпочтение. Я полагал, что действительно это заслужил.

Одной из любимых тем для бесед была критика армии — среди гостей две трети были офицерами. Я вам скажу, Михаил, разговоры о необходимости реформы в армии идут непрерывно со времен первого упоминания Руси в летописях. Но я, повторюсь, был молод. Меня это живо задевало, потому что я связал с армией свою судьбу, это было мое будущее. Я блестяще выступал со своим мнением и искусно оппонировал чужому. Я был дьявольски убедителен и очарователен. А Вероника писала мне длинные ободряющие письма, если я ввязывался в спор, за которым следовала ссора. Она убеждала меня, что мне самое место в Сенате, что суровая армейская служба — не для таких, как я. Я упрямился и после окончания Корпуса отбыл во Владимир. Расстояние небольшое, кроме того, у Вероники поместье неподалеку. Таким образом, я не чувствовал себя оторванным от общества.

Однако вскоре я начал подмечать перемены. Во время очередного визита Вероника завела очень неприятный разговор. Мне было тяжело возражать, потому что я видел перед собой женщину. Некрасивую и оттого более других нуждающуюся в вежливости. Но она говорила о положении дел в армии, о том, что было моей профессией. И говорила… Впрочем, сейчас обходительность ни к чему. Она огульно хаяла всю существующую систему, ставя нам в пример отряды добровольной милиции в Чкаловской империи.

Я должен объяснить вам, Михаил, что в просвещенных кругах не принято быть патриотом. Искреннее служение своей родине полагается там таким же пороком, как невыглаженная одежда или плохо промытые волосы. Я не шучу. Имперская безопасность, разумеется, знает о подобных настроениях, но никак их не пресекает — незачем, ибо пока разговоры не запрещены, они не перейдут в поступки. Вероника и ее приближенные были, пожалуй, самым радикальным, кружком. Только общаясь с ними на протяжении нескольких лет, я понял, как же они в действительности ненавидят Российскую империю. И ненавидят все ее государственные институты, несмотря на то, что занимают государственные посты. Мне претила эта двуличность. И я патриот.

Вероника считала мой патриотизм этакой возрастной болезнью. Снисходительно терпела. А в тот вечер она впервые попыталась нажать на меня. Ее кружок превращался в политическую ложу. И он нуждался в лидере. В сильном, ярком, обаятельном лидере. Объективно у Вероники не было кандидатов лучше меня. И я смалодушничал. Я обещал подумать вместо того, чтобы отказать.