Божьим промыслом. Стремена и шпоры - Борис Вячеславович Конофальский

лишь о том, как идёт турнир; к этому времени он должен был уже и кончаться. А глаза закрыл — это чтобы Брюнхвальд или Дорфус не донимали его сейчас своими цифрами да бумагами.

А мальца всё не было. Лишь когда дело к вечеру пошло, когда уже и сумерки начали спускаться, он появился и сразу нашёл генерала.

— Эх, господин, что там происходит!

— Ну, говори же, — не терпелось Волкову слышать новости.

— Там склоки и полный раздор, — сообщил Ёган. — Последние бои закончились, так зрители стали перепрыгивать через перила и кидаться в зал, все пьяные, все орут, ругаются, одного судью за волосы оттаскали, служители еле их загнали обратно. И стали тогда оглашать список победителей турнира, так они принялись кричать и свистеть, дескать, всё неправда, всё, мол, куплено.

— А Сыч? Купец трезв? — интересовался генерал, быстро обдумывая услышанное. — С ним всё в порядке?

— Может, малость и пьян, но на ногах держится, — заверил его Ёган. — И говорит складно. Правильно. Так вот, назначили победителя, и он, ваш господин Сыч, уже хотел чашу взять, так эти оглашенные снова стали прыгать через перила и чашу схватили, дескать, нечестно посудили. И не хотели отдавать, а один её на землю кинул и ногу над ней занёс, мол, сейчас потопчу эту чашу. Помну.

— Вон как! — улыбался генерал. — Ты глянь, как они разгорелись.

— Да уж, разбередили их, — тоже смеялся паренёк.

— Ну, так помяли чашу?

— Нет, не дали, служители его схватили и отлупцевали. Выгнали из залы прочь. Чашу отдали господину Сычу. И он её вручил победителю.

— И что? — теперь Волков ещё больше хотел всё знать про случившееся. — На том всё и закончилось?

— Какой там, пуще прежнего разгорелось, — убеждал его мальчишка.

— А ну-ка пойдём, на лавку сядем, расскажешь мне, что ещё там случилось интересного.

Глава 25

Но мальчишка не мог рассказать ему того, что рассказали вернувшиеся с турнира Брюнхвальд и фон Готт. И вот им-то было, что рассказать, так как они провели в здании школы весь день, до самого вручения призов. И тут даже всегда сдержанный Максимилиан был разговорчив. И молодые офицеры рассказали генералу, какие события происходили на турнире в последний день. Во-первых, все, даже ученики школы «Непорочной девы», признавали нечестность судейства и поначалу тоже кричали судьям про кожу, но ученики из «Арсенала» были слишком задиристы и оскорбляли не только судей, но и соперников; тут уж зрители, что болели за людей из школы «Непорочной девы», стали отвечать арсенальцам, и среди публики стали вспыхивать потасовки. И арсенальцы одному из противников неплохо запустили стаканом в лицо. А тут ещё выяснилось, что одного из судей кто-то избил предыдущей ночью. А Фриц Ламме сказал, что так нельзя поступать с судьями. И тогда многие арсенальцы стали петь, что получил он, дескать, по заслугам — и мало получил. И надо было снять со свиньи шкуру.

— Поединки стали злые, — вспоминал Максимилиан, — они и до этого не были излишне галантными, а тут и вовсе все озлобилось.

— Угу, точно-точно, — поддержал его товарищ, — бойцы стали и сами друг друга оскорблять прямо на помосте. Бились без жалости и честности.

— Но большой драки не случилось? — уточнил генерал.

— Большой нет, но раздор на трибунах не затихал, служители из сил выбивались, всё время выгоняя зачинщиков, — продолжал прапорщик Брюнхвальд. — Так пока они одного выгонят, парочка других уже вина напилась и тоже начала буйствовать.

Генерал был немного разочарован. Он надеялся на большую драку, в которой дело непременно должно было дойти до оружия. Ему необходима была кровь. Пусть даже проистёкшая из ранения, а не смерти. Ему нужен был громкий инцидент, о котором начнут судачить в городе. А тут, несмотря на все его задумки, всё обошлось без крови. Теперь ему придётся самому устраивать нечто такое, что не прошло бы для горожан незамеченным, что-то звонкое, о чём в городе заговорили бы.

— А призы всё-таки все получили? — с некоторым сожалением спросил у своих офицеров генерал.

И тут ему повторил историю с чашей, но на сей раз уже в красках, Людвиг фон Готт.

— Да, — подтвердил слова товарища Максимилиан, — а после они стали расходиться. Пошли по улицам, распевая гимны своих школ.

Да, не всё вышло так как он хотел, но барон уже привык, что идеальный результат — это большая редкость, и он отпустил офицеров. А сам опять же забился в угол, вытянул ногу на лавке и стал ждать.

Время, время, время… Вот что сейчас было самым важным. Время… А оно неумолимо убегало. Необходимо было действовать сейчас, пока свежи в памяти обиды и злые слова, пока обида ещё будоражит разум и заставляет молодую кровь бурлить. А он был вынужден ждать. Ждать вестей от Черепахи.

* * *

Казармы утихли после ужина, дежурные офицеры сидели за большим столом и болтали о чём-то, солдаты частью уже улеглись, другие, собравшись кучками вокруг ламп, смеялись или играли в кости по мелочи. А он, глядя как у печки клюёт носом, но пытается не заснуть мальчишка Ёган, всё думал и думал, как продолжить начатое дело, как разбередить этот заросший салом город. Было у него несколько мыслей, но, кроме мыслей, нужны были ещё и исполнители. А они не спешили появляться в его казармах.

«Чёртов висельник! Где шляется этот Гонзаго?».

И когда барон уже подумывал поехать домой, как «чёртов висельник» и появился. И уже по его виду генерал понял, что не всё идёт гладко. Он сразу спросил у трубочиста:

— Ну что? Порадуешь меня чем-нибудь?

— Нечем мне порадовать вас, — почти сразу ответил тот. — Наш поросёночек…

— Поросёночек… это Рейнхаус? — уточнил Волков.

— Он, — кивнул Гонзаго. — Так вот, он с целой бандой других свиней таскается по городу, пьяны, сволочи, ходят с факелами, орут песни, задирают прохожих, нет никоей возможности с ним побеседовать, их там человек тридцать, все при оружии. И сдаётся мне, что расходиться они не думают; когда я их оставил, они собирались идти в трактир, пить дальше. Я Вигу сказал, но он говорит, что такую прорву народа, хоть и пьяного, ему не осилить, надобно ждать другого дня.

— Другого дня…, — раздосадованно повторил Волков. —