Татьяна Михайлова - Сколково. Хронотуризм – 2

И, подобрав подол длинного платья, побежала вперед. Павел ринулся следом за ней. По пути он успел заглянуть в распахнутую настежь дверь матросского кубрика. Павел даже чуть сбавил ход, чтобы рассмотреть все хорошенько, но в полумраке разглядеть успел немного, заметил только, что в помещении порядок, все вещи лежат на своих местах, а пол чистый. Койки матросов аккуратно заправлены, рундуки задвинуты под них, на растянутых тонких канатах развешены для просушки матросские робы. А на круглом столике в центре кубрика в глубоком деревянном блюде лежат курительные трубки – предмет гордости и особой заботы каждого моряка. Пересчитать их Павел не успел: Сара уже убежала далеко вперед, и из полумрака слышался только стук ее каблуков. И усилился волнующий запах жареного мяса – камбуз был уже близко. По полутемному коридору Павел бежал почти ощупью, но цель перед собой видел хорошо – отлично различимый на чернильно-мутном фоне ярко освещенный прямоугольник дверного проема. И силуэт женщины, застывшей на его пороге,　– она словно споткнулась и замерла в неудобной позе или просто не решается перешагнуть через комингс.

–　Что с вами?　– выдохнул на бегу Павел и остановился рядом с Сарой.

Она закрывала собой обзор и смотрела то в переборку прямо перед собой, то на Павла, то себе под ноги – куда угодно, только не в сторону камбуза.

–　Патрик, что с ним? Посмотрите, пожалуйста,　– попросила она и вжалась в обшитую светлыми досками стену коридора.

–　С кем?　– Павел не сразу понял сути вопроса, сделал несколько шагов вперед и осмотрелся.

Кирпичная плита, на ней медный котел с кипящей водой, рядом небольшая блестящая кастрюлька, накрытая крышкой, и чайник. На стене над плитой в ряд развешена чистая посуда – сковородки, ковшики разного размера и большие кружки. Вдоль стен полно мешков, ящиков и бочек – с провиантом, не иначе. Вон в том, дальнем открытом ящике явно лежит лук, а в соседнем, кажется, морковь. В бочках, скорее всего, солонина – в девятнадцатом веке единственным средством консервирования таких скоропортящихся продуктов, как мясо и сало, была соль. Впрочем, это ситуацию почти не спасало, особенно при дальних переходах. Пересоленное мясо было почти несъедобным, тем более что из-за ограниченного количества воды на корабле его не удавалось вымочить в достаточной степени. Солонина в бочках приобретала своеобразный цвет красного дерева с прожелтью, а при дальнейшем хранении – коричневато-зеленоватый, и мясо начинало источать натуральный трупный запах. Павел вспомнил некстати, что впоследствии, когда появились консервы, матросы называли волокнистую говядину из банок «каболка» или «дохлый француз». Павел чуть скривился от отвращения и посмотрел сначала на полки, уставленные горшками и мисками, на колоду для рубки мяса, на поленницу дров, на перевернутый котел у переборки. Помещение настолько тесное и неудобное, что тут с трудом поместится один человек, и передвигаться он сможет только боком. У противоположной от плиты стены расположен большой, грубо оструганный кухонный стол, на нем лежат засыпанные мукой доски. А рядом с перевернутым низким табуретом, уткнувшись макушкой в ножку стола, скорчившись в три погибели, лежит кок. И не двигается, не отвечает на зов – словом, никак не реагирует на вторжение. И давно забыл о том, что ужин готов,　– судя по запаху, мясо давно успело пригореть.

–　Он что, спит?　– подала голос Сара.

–　Не похоже.

Павел осторожно шагнул вперед и остановился, повернувшись спиной к плите. От огня и нагретых кирпичей исходил сильный жар, дрова потрескивали еле слышно, а в котле булькала кипящая вода. Декорации еще те: позади почти адское пламя и несколько десятков литров кипятка, впереди покойник. А в том, что кок «Марии Селесты» мертв, Павел уже не сомневался. Неестественная поза, вывернутая правая рука со скрюченными пальцами, поворот головы – все говорило об этом. Осталось лишь убедиться – Павел взял кока за плечи и приподнял над полом. Голова человека мотнулась, повернулась в сторону, и Павел увидел широко раскрытый рот Хэда, его выпученные, невидящие глаза и бледную, с синим отливом кожу на его перекошенном от конвульсий лице. А перед смертью бедолагу несколько раз основательно вывернуло. Павел попытался аккуратно уложить тело обратно, но не удержал, и покойник со стуком рухнул на пол. Правая рука Хэда выпала из-под тела, и Павлу показалось, что кок с досадой ударил кулаком по усыпанным песком доскам пола. Сара вскрикнула негромко, но тут же зажала себе рот обеими руками, втянула голову в плечи и зажмурилась. Женщина попыталась отступить назад, но споткнулась обо что-то в темноте и едва не упала. Павел кинулся ей на помощь, но тоже оступился и врезался плечом в переборку в сантиметре от котла с кипятком.

–　Он тоже…　– Последнее слово Сара произнести не смогла.

Павел молча кивнул в ответ.

–　Надо сказать им, я позову Бенджамина.　– Сара развернулась, рванулась бежать, но застыла на месте.　– Патрик, Патрик там кто-то есть.　– Она вытянула руку вперед, указывая в темноту коридора.

Павел ринулся к двери, напоминая сам себе слона в посудной лавке: задев плечом, уронил на пол медный ковш, падая, тот зазвенел, как гонг. А в затихающих переливах звона Павел услышал только звуки чьих-то шагов – по коридору прочь от камбуза бежал человек. Павел подхватил с пола злосчастную посудину, водрузил ее на полку, но было уже поздно – беглец исчез.

–　Это врач,　– шепотом заявила Сара,　– это он, больше некому. Нас осталось только шестеро, Софи давно спит, а Бенджамин и Альберт не будут прятаться в темноте, как крысы. Это фон Штейнен, что ему нужно?　– Она подняла на Павла глаза, они сверкнули в темноте по-кошачьи, но искры в них тут же погасли.

–　Этот человек слишком опасен, вам нельзя идти одной,　– начал Павел, но Сара лишь замотала головой.

Из ее прически выбились несколько длинных прядей и упали женщине на лицо, но Сара легко смахнула их назад. И, не говоря ни слова, развернулась, подхватила подол длинного платья и убежала в темноту.

Павел боком, еле-еле поворачиваясь в тесном помещении, вернулся на камбуз и остановился в дверях, стараясь держаться подальше от раскаленной плиты. Он снова осмотрел камбуз – полки с посудой, мешки и ящики, посыпанный песком пол, низкий закопченный потолок. Но раз за разом взгляд сам собой возвращался к фигуре убитого кока. Он явно умер не своей смертью и, скорее всего, знал своего убийцу и подпустил его к себе близко, на расстояние вытянутой руки. Эдварда Хэда не зарезали, не задушили, он не исчез бесследно, подобно Ариану Мартенсу. Кок «Марии Селесты» стал шестой по счету жертвой – его кто-то напичкал отравой. Кто? Безумный фон Штейнен, конечно. Не Амазонка же, о призраке которой Хэд сам рассказал «Патрику» несколько часов назад? Хотя если рассуждать таким образом, то можно предположить, что Мартенса подобрал проходивший мимо «Летучий Голландец». В таком случае все становится на свои места.

Павел посмотрел на тело кока еще раз и заметил лежащую на краю стола курительную трубку Эдварда – ту самую, что несколько часов назад Хэд курил на палубе. Павел зачем-то взял ее в руки, осмотрел – обычная глиняная поделка, закопченная, пахнущая табаком и дымом. Павел собрался вернуть трубку обратно, но передумал. По знакомому пути он быстро прошел по коридору, касаясь руками переборок, и быстро добрался до матросского кубрика. Постоял немного на пороге в нерешительности, но все же вошел внутрь. И осторожно, словно боясь потревожить кого-нибудь или разбудить, положил трубку Эдварда Хэда рядом с остальными. Вышел быстро, закрыл за собой дверь и направился к кают-компании. Теперь о происшедшем надо сообщить капитану. И не забыть рассказать Ричардсону о том, что фон Штейнен действительно наплевал на приказ помощника капитана. Обезумевший врач-убийца наверняка затаился в одном из судовых помещений, и найти его надо немедленно, пусть даже на это уйдет вся ночь.

«Но кто же тогда?» – Павел уже почти смирился с мыслью, что тайна «Марии Селесты» так и останется тайной. Ничего не поделаешь, можно, конечно, повторить «тур», но зачем? Уже все понятно и так – причиной всему именно неучтенный пассажир, Клаус фон Штейнен, или как его там на самом деле. Потерявший рассудок человек за свои действия и поступки не отвечает, он просто подловил поодиночке и перебил оставшихся в живых, не пощадил и двухлетнего ребенка. А сам сел в шлюпку и затерялся в океане. «Зимняя Атлантика – не лучшее место для прогулок».　– Кто это сказал? Капитан? Его помощник? Кажется, да, это был он. Надо поторапливаться. Павел вышел из матросского кубрика, прикрыл за собой дверь и в полной темноте по качающемуся под ногами полу побрел вперед. Но уже через несколько секунд сорвался на бег, бросился вперед со всей скоростью, на которую только был способен,　– его подстегнул пронзительный, полный ужаса и боли женский крик. Длился он секунду, не больше, и прекратился резко, так, словно Саре не хватило дыхания или кто-то заткнул ей рот. Не разбирая дороги, Павел рванул по темному коридору на едва заметный во мраке отблеск огня, падавший из распахнутой двери кают-компании. Сутки, проведенные на «Марии Селесте», даром не прошли, Павел успел изучить и запомнить все коварные и узкие места корабельных переходов и коридоров, поэтому до кают-компании добрался быстро и почти без потерь. Если не считать разбитого колена, на которое приземлился, но всего один раз: попал в резонанс с качкой и врезался в темноте во что-то острое и твердое. И успел – в последний момент, чтобы перехватить, заставить остановиться бегущую ему навстречу Сару. Разминуться им не удалось – Павел прижался спиной к переборке и обхватил женщину за талию, Сара вскрикнула, отпрянула назад и еле удержалась на ногах.