Евгений Шалашов - Хлеб наемника

— Однако… — покрутил я головой. — Как же ты жив-то до сих пор.

— Потому и жив, что язык за зубами умею держать, — усмехнулся Вульф.

— Значит, говоришь, без тебя этого хода не найти?

— Не-а, — мотнул головой охотник.

Охотник Барри Вульф умер быстро — только слегка удивился, когда нож вошел в сердце.

«Умел бы ты язык за зубами держать, был бы жив», — заключил я, укладывая тело на пол, рядом с пьяным Михелем, и вытаскивая нож.

Рисковать не хотелось. Фрау Хельга — большая сплетница, но если кто-то захочет проверить ее слова? Вряд ли у герцога много своих людей в городе, но они должны быть! Выбить из охотника правду — пара пустяков. Дядька он крепкий (был…), но не родилось еще человека, которому нельзя было бы развязать язык.

Во дворе раздался предостерегающий кашель гнедого, а голос бургомистра прокаркал:

— Артакс, скажите своей лошади, чтобы она меня пропустила.

Лабстерман нервно постукивал по булыжнику тростью, но войти не мог, потому что гнедой своим крупом перегораживал вход в дом и время от времени демонстрировал задние копыта. Гневко нисколько не смущало, что он машет подковами перед физиономией главного лица города, — у него вообще напрочь отсутствовала субординация.

— Я могу увидеть охотника Вульфа? — поинтересовался бургомистр.

— Разумеется… — улыбнулся я. — Увидеть — да, можете.

— Что такое? — сразу же насторожился бургомистр. — Что вы с ним сделали?

— Говорят, излишнее знание вредно для здоровья, — туманно изрек я.

— Значит, подземный ход все-таки есть. Вы узнали от Вульфа, где он проходит, и убили беднягу… — констатировал первый бургомистр и с сомнением в голосе произнес: — А мне, разумеется, вы об этом не скажете.

— Почему не скажу? — удивился я и многозначительно сообщил: — Тоннель идет из города за городские стены…

— Артакс, не изображайте фигляра, — поморщился Лабстерман. — Вы обязаны мне рассказать про подземный ход! Я, как первый бургомистр, обязан это знать!

— Расскажу. Более того, я вам его покажу, — пообещал я. — Но — потом. После того как осада будет снята.

Лабстерман был раздосадован, но не настаивал. Знал, что бесполезно. Ну а я почему-то решил ему о тоннеле ничего не говорить. Все-таки — это не моя тайна. И вообще, если бургомистр чего-то не знает, то мне это не повредит…

Глава пятая

СТАРЫЙ ГОРНЯК ГАЗЕНК НЕ ИСПОРТИТ

Осаду снимают, когда к защитникам приходит помощь. Ну а коль скоро помощи ждать неоткуда, нужно обходиться своими силами. Сил у нас для этого тоже нет, однако есть одна идея… Конечно, дело хлопотное, трудное и шансов на удачу мало. Но, черт возьми, что мы теряем?

— Жак, где можно найти горняка?

Оглобля, вольготно раскинувшийся рядышком с самострелом, к которому он прикипел, как к родному, и бочкой пива, вопросу не удивился. А если и удивился, то виду не показал, а деловито поинтересовался:

— Кто нужен? Разведчик, проходчик?

— Кто-то, кто умеет делать шурфы. Слово такое есть, замысловатое… — попытался я вспомнить, но не мог: — Вертелось на языке — маркер… меркер…

— Маркшейдер, — покровительственно усмехнувшись, подсказал Жак, протягивая руку к бочонку с пивом. С начала осады он не пил ничего крепче.

— Точно — маркшрейдер, маркшейдер, — обрадовался я, пытаясь выговорить незнакомое слово.

— Есть у меня маркшейдер, — кивнул «король нищих», припав к горлышку. Сделав основательный глоток, а потом — еще один, продолжил: — Старенький, не видит ни хрена, но дело знает. Раньше в серебряном руднике работал. Ну, когда ослеп — выкинули. Мои парни его подобрали, когда он с голоду подыхал. Я ему и поводыря приспособил, чтобы денежки собирал, — слепых жалеют. Но зря. Не мог он милостыню просить, хоть бей его, хоть убей. Гордый! Побил пару раз да плюнул — ладно, думаю, пусть живет — миску похлебки да корку хлеба найдем.

— Ишь ты, жалостливый… — удивился я. Вроде, чего за Оглоблей никогда не водилось, так это филантропии. Вспомнился рассказ Эдди, как старшина забил костылем мальчишку…

— Не… — протянул Жак, вытирая губы. — Не то чтобы жалостливый. Я бережливый. Подумал, а вдруг да пригодится старичок? Был бы он ткач, шорник, оружейник — так и хрен с ним, пусть бы подыхал. А тут не простой горняк, а обер-маркшейдер, хоть и в отставке. Вдруг да мало ли…

— Рудничок серебряный разработать… — в тон ему протянул я.

— Может, и рудничок, — не стал спорить Жак. — Или хотя бы выработку — все может быть… Опять же, раз ты спрашиваешь, значит — нужен тебе такой человечек. Авось сгодится на благо Ульбурга. Не зря я его два года в богадельне кормил.

— У тебя и богадельня есть?

— А как же, — ухмыльнулся Жак. — Куда мне старичков девать, которые работать не могут? Кто с каторги бежал, руки-ноги отморозил, а кто половину легких в руднике оставил. Кто — после пыток ходить не может… Есть и такие, что на покой ушли не с голым пузом да шрамами, а с большими денежками. Подумал я как-то, на досуге, да при церкви Кающейся Магдалины богадельню устроил. Те, кто денежку на «черный» день отложил, — те с удобствами живут, при полном пансионе. Тут им и жаркое с трюфелями, и вино, а кто может — так и девку Комнаты у них отдельные, как в гостинице. Конечно, не чета твоей, но тоже неплохо. Хочешь — смейся, хочешь — нет, но один из старикашек упросил, чтобы ему в подвале каземат обустроили…

— Каземат? — не понял я. — А что это такое?

— Как что такое? Да камера тюремная — дверь железная, решетки на окнах, гнилая солома да дыра в полу.

— У него что, с головой не в порядке?

— А ты бы в порядке был, если бы в тюрьме родился да всю жизнь по тюрьмам и каторгам болтался? Пика — он из таких. Мне пришлось человечка нанимать, чтобы тот сторожа изображал — хавчик тюремный приносил, вести с воли передавал.

— Ничего себе… — покачал я головой.

— А мне-то чего? Лишь бы деньги платил, — ухмыльнулся Жак. — Старик этот — бандит матерый, и денег у него немерено. Он пару дней в «тюрьме» посидит, день-два жирует, а потом целый месяц в комнатке — тихий, как мышка. Только и делает, что ест да спит да книги читает. Потом — месяц проходит, надо ему опять в «тюрьме» посидеть. Раз хочет — пожалуйста! Пика, он, почитай, все мои расходы окупает… Ну а те, кто вроде Герхарда — ну горняка слепого так зовут, кто ничего не имеет, живут в общих комнатах, на топчанах спят, но с голоду да с холоду не мрут. Опять же, опыт молодежи передают… Расходов, считай, никаких нет, зато — польза!

— Был бы я королем, взял бы тебя в первые министры! — в который раз восхитился я.

Жак Оглобля самодовольно усмехнулся, потер брюхо, уже изрядно залитое пивом:

— Это мне из королей да в министры? Нет, я бы к тебе не пошел. Ну, когда тебе старика привести?

— Чем раньше — тем лучше. А еще, нет ли у тебя человечка, который ради семьи на все пойдет? Скажем, такого… — задумался я, пытаясь высказать на словах то, что мне нужно, — который бы ради жены там, детей на пытки и смерть пошел?

— Поищем, — пожал мой друг плечами, опять потянувшись к бочонку. — Если хорошенько поискать, то всегда можно найти то, что нужно.

— Так уж и всегда? — не поверил я.

— Ясен перец! Просто — нужно хорошо искать и денег не жалеть! Хотя на ловца и зверь бежит, даже искать не придется. Вон, смотри… — кивнул Жак на худосочного парня, одиноко стоявшего на галерее: — Вот этот сгодится. Знаю я его — Кястас, гранильщик камней. Работник, говорят, отменный. Работать пока может, но скоро умрет. Сбережений нет, зато есть жена и дочь.

— А что с ним? — поинтересовался я.

— Чахотка у него. Лекарь говорит — осталось недолго. Только — сам к нему иди и договаривайся. Не люблю чахоточных — от них, говорят, заразиться можно.

Общаться с больными я тоже не любил, но, в отличие от старшины нищих, относился к этому философски, потому пошел к Кястасу. Решив, что сюсюкать и деликатничать не стоит, а лучше сказать все сразу, спросил:

— Семью обеспечить хочешь? — Посмотрев в непонимающие глаза, уточнил: — Когда умрешь, жена и ребенок по миру пойдут. Так? Хочешь, чтобы они год-другой безбедно протянули?

— Что сделать надо? — сверкнул парень глазами и зашелся в кашле, прижимая к губам большой платок.

— Умереть, — спокойно сказал я.

— Так я ж и так не жилец… — показал мне Кястас платок со следами крови. — Лекарь сказал — месяц-два. Ну три от силы…

— Это понятно. Но от чахотки ты забесплатно помрешь, а если дело сделаешь, то денег получишь. Только умереть тебе… — сделал я паузу, посмотрев Кястасу в глаза.

— Говорите, чего уж там…

— Врать не буду. Если не повезет, умирать будешь долго. Может, пытать будут… Согласен?

— Сколько заплатите?

— А сколько нужно?

— Много. Столько, чтобы девчонкам моим на всю жизнь хватило, — грустно усмехнулся Кястас.