Павел Стретович - Вернуться в осень

Ознакомительный фрагмент

— Но тогда, согласно легенде, сейчас должен прогреметь трубный зов летящих ангелов, собирающих род людской на Страшный Суд…

Все как по команде посмотрели в окно. Дождь кончился и выглянуло солнце, отражаясь в лужах и бесчисленных капельках воды на траве и на мокрых листьях березок. Чернобровый не заметил иронии в его голосе:

— Не обязательно. Есть еще одна причина. Здесь есть кто-то, которому предначертана встреча.

Старик и молодой с удивлением смотрели на Сергея. Похоже, у них его слова не вызывали сомнений.

— Я? Зачем?!

— У падших духов, как и у ангелов, есть своя персонификация. Асмодея невозможно победить без Бога. Это в древности примером показал благочестивый Товий, это познал и искупляющий свою гордость долгим странствием Соломон… Я не знаю зачем. Тебе лучше знать. По преданиям, Асмодей выступает как противник и разрушитель освященного Богом брака и семейных уз… Ты любишь Бога?

Сергей почувствовал легкий озноб. У него была семья… Сейчас уже нет. Но он всегда знал ответ на этот вопрос. Вот только при чем здесь он?

— Да.

Чернобровый почему-то усмехнулся, глядя ему в глаза.

— Кто вы?

— Меня зовут Марут. Когда-то я не принял участия в одной очень важной войне и теперь жду приговора за это.

Сергей нахмурил лоб. Что-то об этом он слышал. Или читал… Харут и Марут. Часть ангелов во время битвы при сотворении мира не выступили ни на стороне Бога, ни на стороне Сатаны. И за это были вынуждены скитаться по земле, ожидая Страшного Суда… Так. Договорились. Сначала Армагеддон, теперь ангелы… Пора домой.

Он встал:

— Спасибо за гостеприимство. Дождь уже закончился — мне пора.

Старик и молодой молчали. Чернобровый понимающе улыбнулся:

— Прощай, Путник, а может — до свидания. Тебя ожидает далекая дорога…

— Полчаса на электричке. — Сергей прошел к двери и взялся за ручку замка.

— И еще. — Голос чернобрового остановил его. — Не лицемерь самому себе, я знаю, ты ненавидишь Бога…

Сергей почувствовал жар на щеках, как после хлесткой пощечины. Какое ему дело?

— У тебя доброе сердце, но пустое. В нем нет ничьей любви. Оно не может быть таким долго. Берегись «друзей», Путник. — Чернобровый кивнул на лежащее на столе изображение. — Тогда, может, ты узнаешь Бога.

Сергей открыл дверь и вышел за порог. Он привык к тяжести на сердце, но теперь добавилось что-то еще. Непонятное…

Странная встреча, еще более странная «икона» на хуторе не давали покоя Сергею всю дорогу домой. Непонятные собеседники не были похожи на «повернутых» фанатиков или сектантов, хотя и говорили странные вещи. И эта «икона»… Он ясно видел, как проступило изображение незнакомой женщины или девушки — кто разберет? Асмодей… Может, тогда Асмодея? Не важно. Но призывающие глаза и приоткрытые, словно молящие о чем-то губы так не подходили к определению чернобрового — демон ночи. Чертовщина какая-то… Сергей ощущал в себе гулкое беспокойство и тревогу, хоть ему и казалось, что он уже отвык от всяких эмоций. И этот чернобровый… Про Марута он, конечно, загнул, начитался Данте или еще кого, но все равно казалось, что он видит Сергея насквозь. Надо же, странствующий ангел…

Оказавшись дома, Сергей скинул так и не просохшую за дорогу одежду, попил чаю и, засунув подушку под голову, пультом включил телевизор. «Полистал» каналы: ток-шоу, сериал, концерт кого-то, игровое шоу, опять сериал, КВН, боевик, снова сериал… Одна развлекаловка. Развлекаловка в телевизоре, в прессе, по радио, в новых книгах… Киоски и лотки вокруг полны всякими «Баунти», орешками, чипсами, сухариками, жвачками, сушеными кальмарами, смажнями, чебуреками, хот-догами, пивом, колой и т. п. Как будто действительно воплощается в жизнь древний клич не хотящих ничего понимать римлян-язычников: «Хлеба и зрелищ!» Может, это действительно для чего-то надо — заполнить человека до отказа ненужной информацией, занять мозг разной пустой развлекаловкой, подчастую только ожесточающей сердце и опустошающей душу? И еще заставить желудок непрерывно работать, приучая его к разным разностям, без которых вскоре становится все трудней обходиться… К чему мы придем? Кем мы станем? Кому это нужно и зачем? Чтобы голова человека была постоянно занята, чтобы он не смог когда-нибудь остановиться — оглянуться вокруг и увидеть… Что увидеть? Может, пустоту и мрак? Пустоту и мрак прежде всего в себе? Эгоизм и самолюбие? Черствость к чужим трудностям? Дикое нетерпение и постоянное самооправдание? Кому это надо? Вряд ли концернам пищевых продуктов и теле — и кинокомпаниям. Вот так прогресс…

И почему, интересно, столько тысячелетий технический прогресс не развивался, практически оставаясь на месте? Ведь интеллектуальный уровень мыслителей далеких веков до сих пор поражает наших современников глубиной. Многие, многие тысячелетия… И только последние двести-триста лет нате вам: научно-технический прогресс!

Сергей засунул руки под голову и уставился в потолок. Может, и правда скоро конец всему? Так говорил старик… По крайней мере намекал. И чернобровый не отрицал. Надо же — «икона» проявилась из-за Сергея. При чем здесь он? «…Которому предначертана встреча…» С кем? Уж не с черноглазой ли девушкой, изображенной на доске три тысячи лет назад? Асмодей… Чушь. Куда занесло. Противник и разрушитель брака и семейных уз. Он не женат — у него уже нет семьи…

Сергей закрыл глаза и представил лицо, дорогое и родное, которое и сейчас ясно помнил до мельчайших подробностей. Чуть вздернутый милый носик и маленькие губы, почему-то немного виноватые зеленые в крапинку глаза… «Лена, родная, как ты?» Глаза смотрели с любовью и нежностью: «Плохо…» «Но почему? Ты ведь самая… Самая». Глаза вздохнули: «Я люблю тебя, Сережа. Но ты идешь не туда…»

Сергей открыл глаза. Под потолком, прямо над уголком ковра, плел паутинку маленький паучок. Он давно его обнаружил и не убирал, жалея и называя Дружком. Дружок деловито перебирал передними лапками, поправляя и без того безукоризненную паутинку. Зачем? Ведь, сколько помнил Сергей, туда не залетело ни одной мухи или комара.

Отчего такая тревога на сердце? И беспокойство. Ведь не случилось ровным счетом ничего. Ну промок, ну забежал в хуторок от дождя, ну поговорили немного… Доска. Или «икона». Она как будто жила своей жизнью. И что-то говорила Сергею… Красивое лицо, черные глаза. Он после Ленки был абсолютно равнодушным к красоте других женщин. Вряд ли замечал лепестковые росчерки фиалковых, или карих, или еще каких глаз, полноту или сочность губ или стройную фигуристость пропорций. Но тут присутствовало нечто совсем другое — притягательность красоты и женственность линий подчеркивали мольбу и призыв. О чем? Бред какой-то. Просто талант неизвестного художника, сумевшего передать эмоциональный фон через изображение. Молодец художник. Тогда отчего тревога? Чернобровый. Что-то в нем было такое, очень похожее на эту девушку с доски… В мужском эквиваленте. Глаза? Да нет, у него не черные глаза. Взгляд? И откуда это, «икона»-то древняя, это видно и без специальных познаний и опыта… Марут, отбывающий свой срок на земле ангел, и демон на доске… Однако сегодняшний день полон сюрпризов. Ну и что? Каждый может назваться кем угодно. Да и сходство могло просто показаться — рисунок-то не сверкал яркостью. Или вообще просто случайность. Нашел где-то чем-то похожую «икону» и бродит с ней по свету под мышкой… Да и проявление могло быть не обновлением — может, молодой ее просто незаметно протер, смахнул невидимую пыль или еще что… Хотя все это глупо. Во-первых, кто он такой, Сергей, чтобы из-за него устраивать всю эту кутерьму? Просто путник, неожиданно заскочивший, чтобы спрятаться от дождя. Во-вторых, было что-то в этой троице такое, что напрочь исключало всякое лицедейство… Особенно у чернобрового…

Ты ненавидишь Бога. Вот в чем дело.

Сергей никогда не задумывался о своем отношении к Богу — это была прерогатива его брата Олега. Любовь, ненависть — это чувства, характеризующие конкретные отношения к конкретному лицу. Понятные эмоции. Понятные, если говорить о чем-то понятном. А Бог… Это было что-то такое далекое, неопределенное, размытое… Трудно понять то, чего никогда не видел. Хоть брат и говорил, что тяжело что-то вместить тому, кто просто этого не хочет… И поэтому бывают страдания — они лучше всего наставляют человека. Олег иногда, бывало, просвещал его в православном богословии, но Сергей всегда относился к этому с плохо скрываемым пренебрежением, отшучиваясь — мол, марш к Ленке. Ленка свято относилась к вере, довольно часто посещала храм, исповедовалась и причащалась… Бог есть любовь — Сергей неоднократно слышал это. Он любит нас, а мы его. Понятно. Хотя что тут понятного?

За окном смеркалось — в комнате заметно потемнело. Ярким окном, полыхая сменяющимися кадрами и гоняя по стенам причудливые блики цветов и теней, светился экран телевизора. Сергей скосил глаза и посмотрел — что там идет? Упитанный «маде ин не наш», наверное, янки, что-то говорил журналисту. Сзади виднелся ухоженный дом, подстриженный газон с декоративным кустарником, улыбающаяся хозяйка с двумя крепкими малышами. Уголком выглядывал бассейн с голубой водой и плавающими надувными игрушками. Американец в сдвинутых на верх лба солнцезащитных очках жевал жвачку и тоже улыбался: мол, у меня все хорошо, просто о'кей.