Тени двойного солнца - А. Л. Легат

Корж противно ухмыльнулся, позабыв о скорби, и поправил хорошенький плащ на плечах. Чудо, что денег ему на меховой борт не хватило…

– Поначалу уломай свою матушку перебраться. Там видно будет.

Я отвел глаза. Была у Коржа смекалка в одном: как на меня лишнее взвалить.

– Она ждет отца, – тихо сказал я.

– Выходит-то, не во мне беда? А?

Корж ударил меня по плечу. Удар вышел сильнее, чем обычно.

– Послезавтра к соседям заглянем. Я все уладил.

Он подмигнул и направился в Ийгало, весело посвистывая. Работа и правда попалась дельная, не замараешься при всем желании. Вот только попомните мои слова: грамотно обчистить чей-то сундук, да припрятать безделушки – лишь половина дела.

* * *

Через день Ийгало будто очнулся после зимней спячки. А вернее – восстал из мертвых.

Такого оживления я не встречал ни на праздники межсезонья; ни с появлением столичного купца, что заявлялся от силы два раза в году; ни на венчаниях, когда от гостей в подворье было не продохнуть.

Недоброе предчувствие свернуло меня в узел: я сутулился и вжимал голову в плечи. Матушка накинула на себя лучшую шаль, подвязала волосы, и я почувствовал запах цветочного масла. Ее волновало лишь одно.

– Неужели?.. Почему он к нам не заглянул? Не предупредил? – причитала она и расцветала на глазах.

На тот день мы не видели отца уже второй год. Оставил ли он нас с концами или подох – мне уж не было никакой разницы. Ясное дело, что не вернемся мы в село под Кригом, к лугам и стадам. И никто не ждет блаженную женщину с выродком, зачатым от разбойника с болот.

Я выглядывал из-за створки, особо не высовываясь. Смотрел, не идут ли к нашему дому. Знаете, чутье у меня – на вес золота. Подумал я тогда, что остались у нас последние часы, чтобы побеседовать без забот и тоски. Матушка стояла у двери, приглаживая юбку. Я подошел к ней и подал руку.

– Всегда хотел спросить, – голос прозвучал высоко, будто я снова стал мальчишкой, – зачем ты…

Радость на мамином лице причиняла почти физическую боль. Я видел ее там так редко, что не смел грубить. Матушка позволила взять ее под руку.

– …нет… каково это – ждать человека, который не вернется?

Ничто не могло омрачить память о моем отце: матушка улыбнулась еще теплее. Улыбнулась явно не мне.

– Рут, в жизни обязательно нужно кого-то любить. Ты поймешь. Обязательно поймешь…

Я хмыкнул. Сами видите, сколько счастья принесла моей матушке эта глупость.

На подворье собрались все: законник из Горна с вислым брюхом, знахарь из Околицы, какой-то не то жрец, не то сумасшедший в крашеной рясе, три стражника при топорах, Сульп и вся его прислуга. Я сцепил зубы, но шел уверенно – ежели тебя собрались ловить, в малом селе каждый ткнет пальцем в нужную дверь. Собрались не по мою душу. Но и на праздник собрание не походило.

Когда я увидел колоду с воткнутым топором, бледного Коржа, стоявшего на коленях, и селян с перекошенными лицами, все прояснилось.

Я не помню приговора. Помню только, как болели зубы – так сильно я сжал челюсти, пока ждал, ждал, что и мое имя прозвучит на подворье. Если не из уст законника, так выплеснется из пасти Коржа, этого остолопа, который подвел нас. Которого стоило бы отравить вместо Метелки.

Без сапог, новой накидки и чистенькой куртки Корж ничем не отличался от бедняков Ийгало.

Матушка какое-то время высматривала отца, привставала на цыпочки, и я понял, как сильно она свихнулась, как сильно она полагается на меня и что я все это время не имел права на ошибку.

Корж торговался. Он не видел нас в толпе. Все его внимание обратилось к законнику и палачам. Я стоял за рядом селян и надеялся, что отхватят его голову. До того, как прозвучит: «Рут! Все это время со мною был Рут!»

Но Корж вымаливал пощаду, не вспоминая обо мне. Его рука, прихваченная охранником, раскачивала колоду. Селяне плевались, поливали бранью, а Сульп даже умудрился пнуть Коржа под ребра. Настоящее безумие, коли спросите – ждать пощады в этом деле. Тогда я просек, что от друзей одни беды, а ежели ты провалишь дело, первыми, кто тебя прирежет, будут братья по ремеслу.

– Как хорошо, что ты отправился на заработки в город, – матушка будто очнулась от наваждения.

Лезвие топора блеснуло на тусклом солнце Ийгало. Хрясь! В ушах зазвенело – так громко завыл Корж, и тут же ему вторила толпа. Матушка отвернулась, ткнувшись лбом в мое плечо. Хрясь!

– Тупое лезвие, – перекричал Коржа мой сосед.

– Кто так точит?

– Поделом!

Еще два удара. Щепки, брызги, осколки костей. Пульсирующие вены с жилами, потемневшие кольца на колоде. И лица людей – волчий оскал. Вокруг колоды – алчная пасть, где каждый встал острым зубом.

Корж выл, упав лицом на колоду, прижимал культю к брюху, и одежда его багровела. Что-то приказывал законник. Вместо топора появился раскаленный прут.

– Н-гет, нет, н-хет, – захлебывался Корж, и его разгибали в четыре руки.

Он лежал в промокших портках, загребал глину босыми ногами, и выл с каждым выдохом, хватая воздух ртом. Зашипели кожа и мясо, соединившись с оранжевым краем прута. На его месте мог быть и я.

Небо потемнело, холод поселился в моих локтях, коленях, а в животе…

– Мне дурно, – сказала матушка.

О, как был я благодарен ей в тот миг.

– Пойдем домой, – тихо сказал я.

Мы уходили, и я услышал, как кричит человек, подавившийся слюной.

Всю ночь я не мог уснуть. Поднимался при каждом шорохе и был готов бежать прочь, по трясине, в самые топи. Потом вспоминал, что матушка останется, будет ждать отца. А дождется законников с колодой. И так я ложился снова, размышляя, как буду ухаживать за ней с одной рукой.

На утро, усталым и злым, я отправился к Коржу. Тот ждал меня. Сам – бледнее луны, грязнее, чем в детстве, когда мы скакали по лужам.

У Коржа не было никого, кто помог бы ему постираться.

– Я говорил, – начал я тихо.

– Братец, – плаксиво сказал Корж, медленно поднявшись. Похоже, он тоже не спал. – Ты…

Я поморщился, учуяв запах мочи, пота и стылой крови.

– …ты сдал меня, сукин сын! – вдруг всхлипнул Корж.

С полминуты мы таращились друг на друга в изумлении.

– Мне были нужны твои руки в деле, а не на сраной колоде, – я ударил ладонью по тарелке, что кормила мух,