Край обреченных - Артём Григорьевич Помозов
– Давай, служивый. – Кулешов, кряхтя, сел на землю. – Делай что должен. – Рассмеялся, скрючившись в три погибели. – Как же мне больно, а-а-а-а!
– Пистолет свой в сторону откинь!
– Забирай.
– Ты арестован…
– Ты на кой черт вообще во все это полез?
– Я по делам ехал, остановился помочь человеку, появился ты и устроил пальбу с погоней. Это тебе нужно отвечать на мои вопросы. – В сполохах пожара изувеченная физиономия следователя выглядела особенно устрашающе.
– В доме двое… может, еще не сгорели… Дай мне до машины дойти… я к тому бомжику съезжу, кокну его, все закончится. Две жизни на одну, меняешь?
– Ты врешь, в таком пожаре никому не выжить, я видел взрыв.
– Не узнаешь, пока не попытаешься их спасти. Но ведь если не рискнешь – всю жизнь себя корить будешь.
– Твои манипуляции здесь не прокатят.
– Валера – это ведь твое имя, да? – Сам удивился, что вспомнил детали разговора с Федором. – Твое имя я узнал за пять секунд, пока от тебя на «копейке» сваливал. Еще пять секунд – и мои люди будут знать имена всех твоих близких. Так что соглашайся и вали отсюда.
– Ты арестован. Поговорим официально, в отделении запоешь как миленький.
– Твой выбор…
Кулешов вскинулся…
* * *
Валера едва ли понял, что стряслось. Как в кино все, словно и не с ним вовсе: добыча, за которой так отчаянно гнался герой, подорвалась, в ее руке сверкнул нож, а после раздались четыре хлопка в сопровождении четырех коротких вспышек. Оказалось, пистолет ожил. Преступника пулями втоптало в поалевшую траву. Как рыба, выброшенная на берег, он начал хватать ртом воздух.
– Мусор… – промычал умирающий, и из его хватки выпала тушка складного ножа. – Ну все… хана… те…
– Последний шанс сказать мне правду и облегчить душу. – Валера тяжело дышал, пытаясь принять то, что он только что сделал. – Я вызову скорую, и…
– Заткнись… дай мне… дай умереть спокойно…
– А люди? В доме кто-то есть, ты не врал?
Беглец проигнорировал вопрос, продолжил с легкой улыбкой смотреть на зарево пожара: проживал то, как медленно, но верно разрушается его дом. Платон же, зачехлив пистолет, бросился внутрь. Схватился за ручку, но сразу же вскрикнул: оставил на раскаленном металле кусок своей кожи. Какой же болван! Толкнул на ладан дышащую дверь плечом и, прикрыв нос рукавом, вбежал в прихожую. Дым ел глаза, обволакивал нестерпимый жар. Человек метался по комнатам, ощущая, как его одежда буквально плавится. Слышал, как, щелкая, разлетался шифер. Бревна сдались, начали ломаться под тяжестью друг друга. Вынеся очередную дверь, он нашел, что искал: двое мертвых мужчин были прикованы наручниками, зацепленными за кольцо в стене. Головы – в грудь уткнулись. Огонь подбирался к их телам, тлели обноски, выдающие в пленниках бездомных.
– Нет…
Заприметил, что во лбу у каждого – по дырочке, а позади их, на стенке – кровь, уже подпекшаяся. Балка в другом конце комнаты треснула, с грохотом рухнула на пол, проламывая его.
– Ублюдок… кха-кха-кхе… чертов уб…
Валерий потащился к выходу, его легкие болели, а разум сковывал страх удушья. У самой двери зашатало. Шаг! Всего несколько шагов! Когда до проема оставались считаные сантиметры, под ноги посыпались раскаленные доски.
* * *
Со сном боролся, понимая, что, как только закроет глаза, все закончится. Занавес опустится, фильм про его веселую и насыщенную жизнь сменится безжалостными титрами. Не так он хотел все же, не так.
– Заткнись… дай мне… дай умереть спокойно… – на ответ всю энергию истратил.
Мент исчез. Послышался перезвон цепей.
– Что, так быстро вернулся? – усмехнулся лейтенант.
Ехидство улетучилось, стоило увидеть источник шума: к крыльцу полз генерал Турко собственной персоной. Вернее сказать, ползли его останки. Идти он не мог при всем желании. На порванных дробью штанах болтался вымазанный кровью жгут, а длинные, спутанные волосы лезли в желтые, ничего не выражающие глаза с лопнувшими капиллярами.
– Какого хрена тут происходит?
– Скоро поймешь, – проскрежетал генерал замогильным голосом и посмотрел ему прямо в глаза.
Во лбу покойника зияло чернотой пулевое отверстие, где копошились маленькие черви. Осклабившись, Турко дернул свой ошейник, к которому проржавевшая цепь была пристегнута. Та самая, с помощью которой Кулешов когда-то привел зазнавшегося политика на казнь.
– Нет ада. – Каждое слово – как гвоздем по металлу. – Нет рая. На той стороне… все не так, как говорят… Там только холод и боль…
– Ты это и заслужил.
– Как и ты. Скажешь что-то еще?
– Думаешь… кхе-кхе… я буду… буду молить о прощении? Сожалеть о содеянном? Хрен ты угадал, хвороба ходячая. – Кулешов хорохорился, ведь на самом деле ему было неимоверно страшно. – Если я о чем-то и сожалею в своей земной жизни, так это лишь о том, что не прикончил тебя и твою семейку гораздо раньше.
– Да… лишь стужа… Где-то в этой стуже моя жена и моя дочь… Я слышу их… голоса… Постоянно ищу, но не могу найти… Кажется, я вот-вот, а она исчезает… и я вновь наедине… с собой… и вечной Темнотой. У тебя тоже есть дочка… она жива, а ведь ее отец… ее отец такой же, как я.
– Ну и пошел к черту. Ты ничего не сможешь сделать. Ты всего лишь предсмертная галлюцинация.
– Может быть… может, нет. Знаешь, ведь у нас с тобой впереди целая Вечность. И кто знает, когда мне надоест терзать тебя, – проскрежетав эти слова, Турко положил покрытую струпьями ладонь на основание цепи. – Ничего не смогу сделать? Ошибаешься. Теперь ты всецело принадлежишь мне! – Дернул звенья, замахнулся, словно кнутом. – Лучше бы тебе было уготовано сгореть в аду. – Холодный, пропитанный ржавчиной металл вонзился в душу Кулешова…
…и вырвал ее с корнем.
* * *
Резина проскальзывала на влажной от вечерней росы дороге, но Макар упрямо толкал «Опелем» фиолетовую «Газель», стягивая ее в кювет. Когда посеченный пулевыми отверстиями микроавтобус поддался, когда своим ходом, съехав с холма, покатился к кустам, – выдохнул и сорвал газ. Дорога вела лишь в один поселок – с забавным названием Дитятки. Иных на пути не было, это Макар узнал, когда изучил найденный в бардачке автомобильный атлас. Интересное получалось дело: когда только в сознание пришел, думал, что лучшим выходом будет все бросить и просто сбежать, поджав хвост. Долго душил это в себе, долго спорил с собой, что не пересечет он границу с Беларусью, что не начнет там новую жизнь. Совесть победила все же. Чувство долга и ответственности перед попавшими в беду друзьями – теми людьми, что приютили его, что дали защиту, когда он все потерял, – а
